Бирманский переводчик, который перешёл со мной черту

В начале года мой аудиторский офис объединился с британской фирмой с международным присутствием. Были увольнения, переводы, новые наймы, и даже офис переехал на другой этаж. Для тех, кто меня не знает: я финансовый консультант, уже девять лет в этой сфере. Работаю в мадридской фирме, которая из пятой в стране превратилась в компанию с филиалами в Куала-Лумпуре, Джакарте и Гонконге. Слияние было с английским бутиком с клиентами в Азии, Европе и Америке.

Среди всех перемен мне досталась координация протоколов нормативного соответствия между местной и международной материнской структурой. Нужно было унифицировать критерии, переводить руководства, подгонять документацию сразу под несколько юрисдикций. Тонкая работа: читать одно и то же тысячу раз, пока не совпадала каждая запятая.

Это принесло мне повышение. Служебная машина, корпоративная карта без лимита, ещё пара льгот, о которых я никогда не думал до сорока. Я говорю на трёх языках и, по словам нескольких партнёров, был идеальным кандидатом, чтобы уехать на сорок пять дней в Юго-Восточную Азию и навести порядок в новом филиале.

Я и слышать об этом не хотел. Несколько лет назад я отдыхал в Индонезии, и всё вышло плохо. Но они настаивали: на этот раз это будет Малайзия, по работе, всё оплачено, приличный отель, не то походное приключение с рюкзаком, о котором я до сих пор жалею.

Я собрал чемоданы в Мадриде и улетел.

По прилёте меня встретила машина из филиала. Приём на высшем уровне. В том офисе, кроме меня, было только трое иностранцев: колумбиец, мексиканец и я. Все были до смешного приветливы. По словам мексиканца, отчасти это было потому, что среди пятнадцати человек, которые там работали, я был единственным, кто выше метра восьмидесяти трёх, блондин, со светлыми глазами и заметной мускулатурой. Это у них, объяснил он мне, такой особый стиль общения, когда видят белого европейца. Неприятно звучит, но так и есть.

После знакомства с командой, обеда с ними и видеозвонков с Мадридом и Лондоном пришлось засучить рукава. Часть материалов была на английском, но многие документы всё ещё оставались на малайском. На одной из гибридных встреч я попросил выделить мне кого-нибудь, кто помогал бы с языком.

Мне представили Кьява. Бирманец, тридцать лет только что исполнилось, с непростой личной историей: подростком он уехал из Мьянмы, брался за любую работу и пробивался сам. Он говорил на китайском, малайском, английском и немного на тайском. Юристом или аудитором он не был, это был административный сотрудник, но его наняли за языковую гибкость. Ростом метр шестьдесят два, очень худой, в сером костюме на два размера больше. Он всё время улыбался, с почти детской готовностью помочь. Хотел, чтобы я научил его испанскому.

Он был одним из немногих в том офисе, кто умел свободно перемещаться между всеми, не запинаясь. Когда мы шли вместе по улице, два моих шага были равны шести его. Разница в росте была чудовищной, если не считать колумбийца и мексиканца, которые были примерно метр семьдесят.

У филиала была привычка после работы идти выпить или поужинать. Я не хотел. В отеле был спортзал, и мне нужно было заново наладить питание и режим после недели без тренировок. Я пообещал им прийти в пятницу.

Неделя шла в череде совещаний и переводов. Кьяв проводил у меня в кабинете по полдня, помогая с абзацами контракта. Я успел привыкнуть к тому, что он рядом. Особенно потому, что моя голова, пока он вслух читал, пытаясь произносить испанские слова, уносилась в другое место: я представлял его голым, лицом вниз, с приподнятой маленькой попкой, ждущей моего члена; представлял его на коленях, как он сосёт мне, этой маленькой ртом, которым ему едва ли удастся меня охватить. Каждый раз, когда он склонялся над столом, показывая мне пункт договора, у меня под брюками выпирал стояк, и я вынужден был скрещивать ноги.

Однажды вечером, пока мы ждали кофе, я спросил его, живёт ли он с кем-нибудь. Он сказал, что нет, что у него остались только отец и младший брат, которые по-прежнему живут в деревне в Мьянме и перебиваются с очень малым. Его цель — собрать достаточно денег, чтобы перевезти их в Куала-Лумпур. Он говорил это с той же обычной улыбкой, без драмы. Подробности раскрывать не захотел, и я сменил тему.

— У тебя есть парень? — спросил я.

Он рассмеялся, опустил голову, покраснел и медленно покачал головой.

Глядя в стекло коридора, он взял со стола листок и что-то написал. Потом протянул его мне поверх клавиатуры. «Мне нравятся парни, но это секрет». Я коротко рассмеялся, наклонился и написал под этим: «Мне тоже».

Он широко распахнул глаза. Стал серьёзным, сел за компьютер и начал яростно печатать, будто я его оскорбил. Компания крайне неодобрительно относилась к отношениям между сотрудниками разного ранга. Кьяв, который знал правила лучше меня, мгновенно понял, что моя записка может втянуть его в неприятности. Я коснулся его плеча сложенным листком и прошептал, что теперь у нас общий секрет, что мы оба в одной лодке. Это его успокоило. Не до конца, но всё же.

***

Через несколько дней в офисе праздновали день рождения регионального директора, который отвечал за всю Юго-Восточную Азию, кроме Японии. Малайцу лет пятидесяти, прекрасно воспитанному, всегда одетому так, будто он собирается на свадьбу, я очень нравился, как и моя работа.

Он пригласил меня на праздничный ужин. Платил он, в ресторане со скатертями и меню без ценников. Из профессионального уважения я согласился. Нас всех посадили вокруг огромного квадратного стола. Справа от меня сидел Кьяв, который после истории с бумажкой от меня не отходил. Слева — мексиканец. Ужин прошёл спокойно, многие подходили поздравить директора. После тоста появились музыканты, караоке, танцы, и вино потекло без тормозов.

Мне нужно было работать на следующий день, и я хотел уйти. Снаружи моросил мелкий дождь. Я попрощался. Кьяв всё ещё сидел, глядя на всё своей улыбкой. Я сказал, что ухожу, и что, если хочет, могу подбросить его куда-нибудь. Его лицо мгновенно изменилось. Он торопливо собрал вещи, и мы вместе вышли на парковку.

В машине я попросил его ввести адрес в навигатор. Он жил довольно далеко от центра, в районе, который, как я где-то читал на форуме перед вылетом из Мадрида, не был самым дружелюбным для белого, приезжающего на корпоративном «Мерседесе». Я спросил, безопасно ли туда заезжать на машине.

Он поморщился, поколебался и велел оставить его у выхода из железнодорожной станции, примерно в десяти кварталах от дома. Там, говорил он, достаточно светло и поезд ходит всю ночь.

Мы согласились. По дороге говорили о ужине, о директоре, о людях, которые подходили с ним поздороваться. Кьяв без перехода сменил тему и спросил, встречаюсь ли я с кем-нибудь. Меня это даже развеселило, и немного тронуло, не буду отрицать. Я сказал, что нет, что с тех пор как приехал в Куала-Лумпур, у меня не было ни минуты, чтобы с кем-то познакомиться. Он улыбнулся и уставился в окно.

Мы приехали на станцию. Он открыл дверь, попрощался со своей обычной вежливостью и пошёл к платформе. Там горел лишь тусклый жёлтый свет, и никого больше не было.

Я достал телефон, позвонил ему и сказал вернуться к машине. Он прибежал, открыл дверь и снова сел. Я сказал, самым твёрдым голосом за весь вечер, что эта станция в такое время — не место для него одного. Что мы едем в мой отель, а там уже решим. Он нервно повторял, что всё в порядке, что он может выйти, что даже может дойти пешком. Я оборвал его: сегодня ты поспишь лучше, чем завтра.

***

Номер в отеле был скорее люксом: кухня-гостиная с духовкой, длинной столешницей, большим диваном у панорамного окна и отдельной спальней с огромной кроватью. У Кьява от удивления открылся рот, когда он вошёл. Он рассказал мне, что живёт в квартире размером с одну эту комнату, и что это всё, что у него есть.

Он спросил, можно ли ему остаться на ночь. Я сказал да. Для него было важно соблюдать правила, и ему нужно было постирать одежду на завтра, потому что домой он не собирался заходить. Я показал ему на стирально-сушильную машину на кухне. Пока он рассматривал её так, словно это был только что изобретённый прибор, я начал раздеваться, чтобы пойти в душ. Он оставил машину и уставился на меня уже без всякого стеснения. Когда я спустил брюки и стало видно выпуклость в боксёрах, у него вырвался глубокий вдох. Он тихо сказал, что тело, как у меня, видел только в фильмах и на сайтах в интернете. Я рассмеялся, снял боксёры прямо при нём и оставил член тяжело свисать между бёдер, всё ещё мягкий, но уже толстый, и кивком указал на него. Его глаза сами потянулись туда, он не мог этого скрыть. Я сказал ему заняться своей одеждой, что сначала я помоюсь, а потом он.

Я вошёл в душ и оставил дверь приоткрытой — на случай, если любопытство победит. В отражении зеркала я видел, как он пару раз заглядывал внутрь, закусывая губу и не решаясь на большее. Я медленно намылил свой член, нарочно давая ему чуть набухнуть, зная, что он подглядывает. Вышел с полотенцем на поясе и сказал, что теперь его очередь. Он, завёрнутый в полотенце, прикрывавшее его с подмышек и ниже, практически влетел в ванную и заперся изнутри на задвижку. Поразительная у него была стыдливость.

Я взял телефон, посмотрел сообщения, поставил его на зарядку и лёг на кровать голым. Я решил, что он будет спать на диване, который тоже раскладывался в кровать. Я уже почти уснул, когда увидел его в проёме спальни, снова завёрнутого в полотенце, и он сказал мне, что одежда ещё влажная и ему нечего надеть. Моя ему была бы на семь размеров велика. Я встал с кровати, не прикрываясь, и мой член тяжело качнулся на уровне его лица. Кьяв распахнул глаза, у него пересохло во рту, и он сглотнул, не в силах отвести взгляд от моего хуя. Он лепетал: что мне делать, как спать, что надевать.

— Замолчи и иди сюда, — сказал я.

Я достал его одежду из сушилки, разложил её на спинку стула и сказал, что утром она будет в порядке. Он может спать со мной, если ему не по себе — в полотенце, или воспользоваться диваном. Я показал, как он раскладывается, чтобы он увидел: это и правда кровать.

Глядя в пол, серьёзный, он выбрал диван. Я пожелал ему спокойной ночи и выключил лампу.

***

Я вернулся в кровать. Было почти одиннадцать. После такого длинного дня я провалился в глубокий сон.

Дело в том, что у меня, это моя вечная ночная слабость, посреди ночи он сам встаёт. А когда встаёт, торговаться уже не с чем. Где-то среди ночи я услышал движение на матрасе. Открыл глаза и увидел Кьява, всё ещё в полотенце, который говорил мне, что диван неудобный и он предпочёл бы кровать. Я сказал: ладно, ложись, отдыхай.

Через несколько минут я почувствовал его тело, прижавшееся к моему. По пропорциям он был похож на плюшевую игрушку рядом с боксёром. Я повернулся и обнял его со спины, чтобы посмотреть, что он будет делать. Он отреагировал очень быстро. Я почувствовал маленькую руку, скользнувшую по моему животу, ниже, по лобку, и нашедшую мой член, который уже начинал наливаться сам по себе, чисто инстинктивно. Он обхватил его пальцами и выдохнул, ощутив толщину. Его ладонь не охватывала его целиком. Он начал дрочить мне медленно, сжимая, оттягивая и натягивая крайнюю плоть, открывая толстую головку и снова закрывая её. Я притворялся спящим и чувствовал, как у него учащается дыхание у меня на шее, как бешено колотится сердце, а его собственный маленький член, уже твёрдый, впивается мне в бедро поверх полотенца.

Я перевернулся на спину, устроился удобнее, и мой член встал колом, приподнявшись к пупку, толстый и уже влажный на кончике. Он снова нашёл его рукой, взял у основания и приблизил к глазам в полумраке, будто рассматривал нечто, в реальность чего до конца не верил. Он опустил голову. Спустя несколько секунд я почувствовал тепло его языка на головке: он слизывал выступившую каплю, обводил языком венчик. Потом открыл рот и попытался заглотить. У него получилось только наполовину, он захлебнулся, глаза наполнились слезами, а щёки раздулись вокруг моего члена. Он вынул его, перевёл дыхание и снова взял в рот, теперь обеими руками удерживая у основания то, что оставалось снаружи. Он сосал жадно, с влажным звуком слюны, стекавшей по подбородку и капавшей мне на яйца. Свободной рукой он гладил мне грудь, спускался к яичкам, взвешивал их на ладони и снова поднимался выше. Он старался, втягивал, тихо задыхался между позывами. Я уже несколько дней не трогал себя и был вынужден стиснуть зубы и прикусить губу, чтобы не кончить ему в рот через десять минут.

Я положил руку ему на затылок и направил, задавая ритм. Показал, как опускаться насколько сможет, потом вынимать его целиком, чтобы облизать уздечку несколько секунд и снова брать в рот. Когда я чувствовал, что он захлёбывается, я сам вытаскивал член, давал ему стереть слюну тыльной стороной ладони, и он, без всяких указаний, принимался сосать мне яйца, по одному, полностью запихивая их в этот маленький рот. У меня член блестел от слюны, пульсировал у него на лице.

Я почувствовал, как он поднимается к уровню моего лица, медленно приближает рот к моему, ища поцелуй. Я позволил ему приблизиться и ответил на поцелуй жёстко, прикусив нижнюю губу, загнав язык глубоко, удерживая его затылок одной рукой. Он дёрнулся, удивлённый, всё ещё уверенный, что я сплю. Я взял его лицо в ладони и без всякого стеснения выебал ему рот. Когда он отстранился, почти извиняясь взглядом, я сказал ему расслабиться, получать удовольствие, что никто не смотрит. Я рванул полотенце с него, и он оказался голым надо мной, с маленьким, но твёрдым как камень членом, вдавленным мне в живот. Он попытался обнять меня, а у него не хватало рук до моей спины. Я объяснил ему, как мне нравится, когда мне сосут, и снова заставил работать. Он учился быстро, признаю, хотя половина члена у него всё равно постоянно оставалась снаружи.

Я заставил его повернуться. Поставил на четвереньки, лицом в матрас, с поднятой задницей. Его задница была в точности такой, какой я её себе и представлял: маленькая, круглая, безволосая, две мягкие половинки, разделённые тугой щелью. Я развёл её обеими руками и увидел дырочку: розовую, сжатую, явно девственную. Я опустил лицо и провёл языком целиком сверху вниз, от основания яиц до ямочки у копчика. Кьяв резко дёрнулся, задушил крик в подушке, и у него выгнулась спина. Я снова лизнул его, теперь сосредоточившись на дырочке, хорошо смочил её слюной, прижимая кончик языка к сомкнутой мышце, пока она не начала поддаваться. Я вылизывал его длинными движениями, проникая внутрь, когда она отпускала, и посасывал яйца между каждым движением языка. Он стонал, уткнувшись ртом в простыню, сжимал кулаки и дёргал попкой назад, ища моё лицо.

Я смочил слюной палец и медленно ввёл его. Он вошёл целиком. Я подвигал им внутри, нащупывая нужную точку, и он выдал глухой стон, который не сумел скрыть. Я ввёл второй палец. Вот тут ему уже стало трудно, он сжался, укусил себя за предплечье. Я подвигал ими ножницами какое-то время, растягивая его отверстие, а другой рукой медленно дрочил себе, покрытый всей его слюной. Я спросил, позволит ли он мне выебать его. Он покачал головой, испуганно повернувшись, и сказал, что никогда не был с таким большим членом, что ему страшно, что он не войдёт. Я увидел по-настоящему испуганные глаза и не стал настаивать. Сказал, что всё в порядке, спокойно, что мы ещё к этому вернёмся.

Я перевернул его на спину и встал на колени у него на груди, направив член ему в лицо. Я взял его голову обеими руками и сам стал вводить его в рот, в своём ритме, трахая ему рот осторожно, но без остановки. Входила половина, а он, с закрытыми глазами и слезами, стекавшими по вискам, сосал изо всех сил, вваливая щёки, высовывая язык под головку каждый раз, когда я вынимал его, чтобы дать ему вдохнуть. Я поставил кончик к его губам и плюнул ему в рот; он шире раскрылся и высунул язык, прося ещё. Я трахал ему рот так ещё долго, слыша, как он глотает слюну и вздрагивает каждый раз, когда я задевал заднюю стенку горла.

Когда я почувствовал, что больше не выдержу, я откинулся назад, встал на колени над ним и дрочил себе рукой у него над лицом, другой сжимая яйца. Кьяв высунул язык, закрыл глаза и ждал. Я облил ему всё лицо. Первая струя попала ему на лоб и волосы, вторая пересекла глаз и нос, третья и четвёртая наполнили открытый рот и подбородок, а последние стекли по шее к груди. На нём оказалась целая маска из спермы. Я потёр головкой по его губам, размазывая остатки, а он с закрытыми глазами их слизывал.

Он вскочил, побежал в ванную умыться и вернулся как ребёнок, который закончил игру. Он свернулся рядом со мной, всё ещё голый, с попкой, прижатой к моему бедру, и головой на моей груди, и почти сразу уснул.

Я обнял его как плюшевую игрушку. Утром он ужасно нервничал из-за того, что нужно было пораньше попасть в офис, и особенно из-за того, чтобы нас никто не увидел вместе.

Я высадил его в двух кварталах от работы. Сам заехал на машине, как всегда. День прошёл как обычно. На сложенной записке, ещё до утреннего кофе, я оставил ему на клавиатуре: из Куала-Лумпура я не вернусь в Мадрид, не попробовав того, что той ночью он мне не дал.

Продолжение следует.