Мой первый раз с незнакомцем на реке

Это Маркос вложил мне эту идею в голову. Это был крупный, всегда смеющийся парень, которого я знал со школы, и тем вечером мы сидели в нашем обычном баре, когда он рассказал мне, что прошлой ночью видел на реке обнажённого купающегося мужчину. Он заметил его, прогуливаясь по берегу: высокий, смуглый тип с телом человека, который работает руками, двигавшийся в воде без малейшего стыда.

— У него был огромный хуй, — сказал мне Маркос, понизив голос, хотя рядом никого не было. — Без преувеличения. Толстенный, длинный хрен, болтавшийся между ног, будто тянул его вниз. Такого я в своей грёбаной жизни ещё не видел.

Я рассмеялся, заказал ещё пива и перевёл разговор на другое. Но пока Маркос говорил о прочей ерунде, я не мог перестать думать о том, что он сказал. Я сам не понимал, что именно чувствую. Странное, неуютное любопытство, как когда видишь то, чего не должен был видеть, и потом не можешь выкинуть это из головы.

Было семь вечера, когда я попрощался с Маркосом. Восемь, когда я пришёл домой. Девять, когда решил выйти.

***

До реки было двадцать минут пешком по грунтовой дороге вдоль эвкалиптов. Это было глухое место без освещения, куда днём деревенские ходили рыбачить или освежиться. Ночью там никому не было дела до чужих дел.

Почти никому.

Я увидел его раньше, чем он увидел меня. Он стоял по пояс в воде, спиной ко мне, и его мокрый торс блестел в лунном свете. Он был именно таким, как описал Маркос: крупный, смуглый, с широкими плечами человека, который весь день носит тяжести. Река доходила ему до талии, и я прекрасно видел, что на нём ничего нет.

Я застыл между деревьями, не понимая, что я вообще здесь делаю. Иди домой, сказал я себе. Это глупость. Но я не двинулся с места. Я продолжал смотреть несколько минут, которые даже не смог бы сосчитать, пока мужчина не обернулся.

Тогда он увидел меня.

Он не испугался. Просто спокойно посмотрел на меня из воды — с той спокойной уверенностью, какая бывает у людей, которые уже ничего не боятся. Потом он вернулся к своему, словно меня и не было, словно совершенно нормально, что какой-то незнакомец появился и наблюдает, как он моется посреди ночи.

Не знаю, почему я сделал то, что сделал потом. Наверное, потому что уже дошёл сюда и поворачивать назад не имело смысла.

Я снял одежду.

***

Сначала вода была холодной, и я заходил медленно, под предлогом, что привыкаю к температуре. Мужчина косился на меня с расстояния в несколько метров. Я смотрел вперёд, делая вид, будто это то, чем я занимаюсь каждый вечер: голышом купаюсь в тёмной реке рядом с незнакомцем.

— Первый раз вижу тебя здесь, — сказал он. Голос у него был низкий, без какого-либо особого акцента. Голос, который ничего не просил, только наблюдал.

— Я тоже впервые пришёл, — ответил я.

— И как ты узнал?

Я замялся на секунду.

— Друг. Сказал, что тут по ночам кто-то купается.

Мужчина улыбнулся. Улыбка была маленькая, едва заметная в уголке губ.

— И что ещё тебе сказал твой друг?

Я не ответил. Не было нужды. Мы оба понимали, что стоит за этим вопросом.

Его звали Диего. Во всяком случае, так он мне сказал. Он жил в десяти минутах отсюда, в маленьком доме, доставшемся ему от отца, и работал на стройке. Ему было за тридцать, хотя в темноте он казался старше. Это был такой мужчина, который говорит только то, что нужно, и когда молчит, делает это по-настоящему, без неловкости.

Несколько минут мы стояли в воде и почти не разговаривали. Вокруг нас тихо шумела река. Луна была почти полной и бросала на поверхность серебристые отблески. Постепенно мы начали сближаться, хотя никто из нас не произносил этого вслух.

Когда я увидел его хуй вблизи, я понял, почему Маркос не смог держать язык за зубами. Он был полутвёрдый под водой, тяжёлый, толстый у основания, с налитой головкой, выглядывающей между волнами. Яйца у него висели напряжённо, тяжело, как два больших яйца, которым требовалось собственное пространство.

***

— Можно потрогать? — спросил я. Сказал прежде, чем успел подумать, а потом, после этих слов, не знал, куда деваться.

Диего несколько секунд смотрел на меня без спешки.

— Да, — сказал он просто. — Трогай сколько хочешь.

Я потрогал его медленно, под водой, чувствуя пальцами тяжесть и толщину. Он был толстый и длинный, больше, чем я представлял. Я сомкнул ладонь вокруг ствола и не смог обхватить его целиком; большой палец и указательный не сходились. Головка выступала над моей рукой, широкая и горячая даже под холодной речной водой. Под моими пальцами он становился твёрже, пульсировал, наливался, и я почувствовал, как дыхание у меня участилось так, что я не мог это контролировать.

Я начал двигать рукой вверх-вниз, медленно, осваиваясь с ощущением. Другой рукой я спустился ниже и взвесил ему яйца, мягко поддёргивая их. Диего издал низкое, почти неслышное рычание и не сдвинулся с места. Он позволил мне играть. Позволил мне изучать его тело пальцами, как будто я ощупывал фрукт, который никогда раньше не пробовал.

— У тебя это впервые, — сказал Диего. Это не был вопрос.

— Да.

— Хочешь остановиться?

— Нет.

— Тогда вытащи его из воды. Посмотри на него как следует.

Я послушался. Мы отошли туда, где река доходила только до колен, и его хуй оказался на воздухе — блестящий, мокрый, направленный на меня. У меня никогда ещё не было чужого мужского члена так близко к лицу. Луна странно подсвечивала тёмную кожу головки, с которой уже свисала липкая струйка с конца. Я снова схватил его двумя руками, одну поверх другой, и всё равно сверху оставалось ещё много плоти.

Мы вышли из воды. Диего поднял свою одежду с земли и расстелил футболку на сухой траве. Я опустился на колени, и всё, что последовало дальше, сопровождалось только шумом реки за нашими спинами и моим сбивчивым дыханием. Сначала я взял его в рот неуклюже, пытаясь понять, как это делать, как удержать, как дышать. Головка толком не помещалась у меня во рту; мне пришлось раскрыть челюсть до предела, чтобы взять её целиком. Я медленно посасывал, вытягивая его с влажным звуком, снова заглатывая, насколько мог. Со второй попытки у меня свело челюсть, и мне пришлось отстраниться, кашляя, с ниткой слюны между губами и его головкой.

— Спокойно, — сказал Диего хрипло. — Дыши носом. Не спеши.

Я попробовал снова. Провёл языком по всей длине, от основания до кончика, следуя за толстой веной, тянувшейся по стволу. Я лизнул ему яйца по одному, засовывая их в рот и чувствуя, как они напрягаются под языком. Потом снова поднялся и взял его в рот опять, на этот раз медленнее, позволяя горлу привыкнуть. Я начал сосать его в неловком, но ровном ритме, помогая себе рукой у основания там, куда не входило. Я чувствовал, как он ещё сильнее набухает у меня между губами, как начинает пульсировать.

Диего не принуждал меня, не двигал мне голову, не делал ничего, кроме как стоял неподвижно и позволял мне идти в своём темпе. Он лишь тяжело дышал носом, с открытыми ладонями по бокам, глядя на меня сверху с таким спокойствием, которое заводило меня ещё сильнее. Мой собственный хуй был уже твёрдый между ног, тек, хотя я к нему даже не прикасался.

Это продолжалось долго. Челюсть начала болеть, слюна стекала по подбородку и груди, колени мазались о влажную землю. И я не хотел останавливаться. Каждый раз, когда я вынимал его, чтобы вдохнуть, я снова заглатывал его глубже, чем прежде.

Когда Диего поднял меня на ноги и развернул, я уже не нервничал так, как раньше. Или нервничал, но это было другое волнение, без страха.

— Ты раньше так делал? — тихо спросил он, положив руку мне на бедро.

— Нет, — признался я.

Наступила долгая пауза. Я почувствовал его мокрый хуй, прижатый к расщелине между моими ягодицами, горячий, пульсирующий между ними.

— Надо медленно, — сказал он. И в этот момент я понял, что передо мной мужчина, который не причинит вреда никому нарочно.

***

Он подвёл меня к стволу ближайшего дерева и заставил упереться руками в кору. Сам он опустился позади меня на колени. Я почувствовал, как он раздвигает мне ягодицы, а потом, без предупреждения, как его горячий язык проходит по дырочке. Меня всего передёрнуло. Никто никогда не трогал меня там. Диего вылизывал терпеливо, обильно смачивая меня слюной, упирая кончик языка в сомкнутую мышцу, размягчая её. Потом он ввёл палец. Очень медленно. Крутил его кругами, пока не почувствовал, что я поддаюсь, и добавил ещё один. Он сплюнул ещё слюны и продолжил растягивать меня двумя пальцами, вынимая и снова вводя их спокойно, пока я не начал издавать стоны, которые не узнавал за собой.

Когда он поднялся и прижал головку хуя к дырочке, я уже был настолько раскрыт и мокр, что он почти входил. Почти.

Я не буду притворяться, будто не было больно. Больно было очень. Головка вошла с сухим жжением, несмотря на слюну, и уже от этого ощущения мне показалось, что меня разрывает надвое. У меня вырвался стон, и я вцепился ногтями в кору дерева. Диего тут же остановился, не выходя, только с головкой внутри, ожидая, пока я выдохну.

— Потерпи, — прошептал он. — Дай жопе привыкнуть. Не двигайся.

Я глубоко вдохнул. Когда жжение немного отступило, он толкнулся ещё на пару сантиметров. Я снова стиснул мышцы, снова почувствовал, что не помещаюсь, и он снова остановился. Так продолжалось, как мне казалось, целую вечность: короткий толчок, долгая пауза, ещё один толчок чуть глубже. Я обхватил ствол дерева и глубоко дышал каждый раз, когда это требовалось. Я чувствовал, как эта огромная пеща постепенно заполняет меня изнутри, миллиметр за миллиметром, распахивая во мне пространство, о существовании которого я и не подозревал.

Когда я наконец почувствовал его яйца у себя на ягодицах, я понял, что он вошёл целиком. Вся длина, вся толщина, весь Диего внутри меня. Я замер на секунду, пытаясь это осознать, с странным ощущением полной наполненности.

— Хорошо, — пробормотал он, вцепившись руками мне в бёдра. — Теперь да.

Он начал двигаться. Сначала медленно, короткими толчками, выходя совсем немного и снова входя. Я всё так же тяжело дышал, прижимаясь к коре. Постепенно движения стали длиннее, отчётливее. Он почти полностью вытаскивал хуй и снова загонял его до конца, каждый раз с влажным звуком. Боль отступала. Не совсем, но достаточно, чтобы появилось что-то ещё. Что-то, чему я не знал названия и не пытался назвать в тот момент, потому что слова испортили бы всё.

Где-то в какой-то момент я тоже начал двигаться, подстраиваясь под ритм, отводя зад назад, чтобы принять его. Глухие удары его бёдер о мои ягодицы звучали в тишине леса. Из меня вырывались стоны, которые я не мог сдержать. Диего наклонился надо мной, прижал грудь к моей спине, слегка укусил меня за шею и прошептал в ухо, что всё хорошо, что я хорошо справляюсь, что нужно потерпеть ещё немного. Он просунул руку спереди и схватил мой хуй, уже твёрдый и мокрый, и начал дрочить мне в том же ритме, в каком трахал меня.

Я кончил первым, с приглушённым криком в кору дерева, выплеснув сперму густыми струями на ствол и на его руку. Моя жопа вся сжалась вокруг его члена, и я почувствовал, как это окончательно добило его. Диего глубоко вошёл до упора на особенно резком толчке, замер там и я почувствовал, как он кончает внутри меня, как его хуй пульсирует волнами, выбрасывая горячую сперму мне в стенки. Струй было много. Я чувствовал их все.

Когда он закончил, я всё ещё стоял, опираясь руками о шершавую кору дерева. Диего медленно вышел и подождал. Я чувствовал, как тёплая сперма стекает мне по бедру. Мы оба долго не говорили ни слова. Река шумела так же, как прежде. Луна оставалась на том же месте. Словно ничего не изменилось, хотя изменилось всё.

Я оделся на всё ещё чуть дрожащих руках. Диего тоже оделся — спокойно, без спешки, не глядя на меня так, чтобы я чувствовал себя под взглядом.

— Я живу рядом, — сказал он. — Если хочешь, приходи.

Я подумал. Я знал, что не должен. Что разумнее всего — поблагодарить его, развернуться и вернуться домой, делая вид, будто этой ночи не было. Но за этот день я уже принял достаточно разумных решений, и все они привели меня сюда.

— Ладно, — сказал я.

***

Дом Диего был именно таким, каким я его и представлял: маленький, чистый в той функциональной манере, какая бывает у человека, который много лет живёт один, со стенами без украшений, если не считать нескольких календарей и полки с инструментами, выстроенными с педантичным порядком. Пахло деревом и мылом.

Он предложил мне воды. Я сел на его кровать, потому что больше сидеть было некуда, и Диего сел рядом. Мы мало разговаривали, о ерунде: о его работе на стройке, о том, что летом в деревне и заняться-то особенно нечем, о том, что река в этом году разлилась сильнее обычного. С ним было легко говорить, когда ничто не стояло на кону. У него была та манера слушать, какая встречается у немногих: не перебивая, не готовя ответ, пока ты ещё говоришь.

К полуночи он уснул первым. Мне понадобилось больше времени. Я лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, слушая его ровное дыхание и пытаясь привести в порядок то, что чувствовал. Это было не совсем чувство вины. Или, может быть, немного вины было сначала, но она быстро растворилась. Скорее это было изумление. От самого себя, от того, на что я способен, когда любопытство тяжелее страха.

Когда я наконец отпустил себя, я уснул глубоким сном.

***

Я проснулся, ощущая тепло его тела за своей спиной. Диего уже не спал. Я почувствовал его руку у себя на бедре и его дыхание у себя на затылке. Его хуй снова был твёрдым, прижатым ко мне без настойчивости, просто лежал между ягодицами, толстый, горячий, отмечая мне расщелину задницы.

— Ты в порядке? — спросил он тихо.

— Да, — ответил я. И это было правдой, или, по крайней мере, правдой больше, чем прошлой ночью.

То, что произошло потом, было медленнее, чем в первый раз. Диего достал с тумбочки банку крема, обильно намазал хуй, сделав его блестящим. Он провёл пальцами по моему анусу, всё ещё болезненному после ночи, и тоже смазал меня, спокойно вводя палец до упора, снова размягчая. Потом он поднял мне верхнюю ногу, придержал за талию и вошёл сзади, пока я лежал на боку. На этот раз он вошёл легче, хотя растяжение всё равно было зверским. Я тихо застонал в подушку, когда почувствовал, как его яйца легли мне на бёдра.

Он начал трахать меня так, молча, почти не двигаясь. Длинные, глубокие движения, которые сотрясали всё моё тело каждый раз, когда он входил до конца. С дневным светом, проникающим через окно. С меньшей спешкой и большим осознанием того, что он делает. Я видел его руку на своём животе, удерживающую меня у него. Я видел свой собственный твёрдый хуй на простынях, капающий предсеменем на белый хлопок.

Диего перевернул меня на спину, не вынимая его. Он закинул мне ноги на плечи. С этого ракурса он входил ещё глубже, и я мог видеть его лицо, пока он трахал меня: сосредоточенный нахмуренный лоб, стиснутую челюсть, напряжённые мышцы груди с каждым толчком. Он взял мой хуй правой рукой и начал дрочить мне в своём ритме, глядя мне в глаза. Он ничего не сказал. Не было нужды.

Я кончил себе на живот длинными струями, крепко сжимая жопу вокруг его члена. Диего продолжал толкаться ещё несколько секунд — всё быстрее, всё жёстче, — пока в последний раз не вошёл до упора и не залил меня во второй раз горячей спермой. Я чувствовал, как он пульсирует внутри, как разряжается, и на этот раз всё было иначе. Не было боли. Только плотная тяжесть того, что он целиком внутри меня, и ощущение, как он заканчивает.

Было менее больно. Я чувствовал гораздо больше. Когда всё закончилось, я ещё какое-то время лежал, глядя в потолок его комнаты, на котором утренний свет рисовал полосы на стене, и думал, что мир остался совершенно таким же, как прежде, и в то же время стал полностью другим.

Я поднялся, оделся и сказал, что ухожу. Диего кивнул с кровати, без драмы, не требуя объяснений и не давая их. Это понравилось мне больше, чем, наверное, следовало бы.

— Береги себя, — сказал он.

— Ты тоже, — ответил я.

***

Я вышел в прохладное утро деревни и медленно пошёл к своему дому, с усталым телом и странно молчащей головой. Делать вид, будто ничего не было, было невозможно. И что с этим делать, я пока тоже не очень понимал.

Следующие недели были странными. Диего начал писать мне сообщения. Сначала простые: встретиться у реки, вспомнить ту ночь. Но потом тон начал меняться. Он угрожал рассказать людям, что мы делали, что в маленькой деревне такие вещи быстро разлетаются и доходят до каждого угла.

Первые несколько раз я давал ему то, что он хотел. Когда страх больше, чем гордость, человек уступает. Но наступает момент, когда эти две вещи меняются местами, и, дойдя до него, я принял решение.

Я уехал из деревни. И дело было не только в Диего: были и другие причины, копившиеся давно, вещи, которые не сходились, разговоры, которые никогда не заканчивались хорошо. Но последним толчком стал именно Диего. Иногда самые неудобные ситуации в итоге становятся тем поводом, который тебе и нужен, чтобы сделать то, что следовало сделать уже давно.

В городе меня никто не знал. Никто не знал ни о какой реке, ни о какой летней ночи. Я смог начать с нуля, со всем, что это означает: новая одиночество, работа, которая приходит не сразу, сомнения первых месяцев — правильно ли ты сделал, что уехал. И ещё свобода впервые быть именно тем, кем ты хочешь быть, без чужих взглядов и оценок.

Диего я больше не видел. Я его не искал, и он тоже больше не настаивал. Наверное, каждый из нас нашёл той ночью у реки то, что искал, пусть и очень разное. Я нашёл нечто, чего не ожидал найти, и мне понадобилось время, чтобы научиться это нести. Но я нашёл это, и назад уже не вернуться.