Клуб мужей, которые делились своими жёнами

Я уже некоторое время вращался в этой параллельной вселенной измен, в экосистеме со своими правилами. Я изучал её не с позиции обманутого, а с позиции сообщника, катализатора. Я превратился в своего рода наблюдателя за рогоносцами, и главным моим открытием стало то, что все они разные.

Я классифицировал их почти как биолог классифицирует насекомых. Был непостоянный: сегодня он открывал тебе дверь спальни, а на следующий день запирал её на засов, охваченный паранойей. Был чистый вуайерист, который сидел в углу и глазами пожирал свою жену с другим. Был покорный — прирождённый послушник, добровольный раб чужого желания. И самый крайний — тот, кто находил свой экстаз в самом раболепном из всех поступков: тот, кто становился на колени и начинал сосать член, только что трахавший его жену, или открывал рот, чтобы проглотить чужую сперму, стекавшую с киски его супруги.

Наблюдалась любопытная закономерность: почти со всеми мужьями, чьих жён я трахал, у меня в итоге складывалась странная и крепкая дружба. Моя роль «другого», того, кто опустошал яйца их жён у них на глазах, ломала барьеры и порождала товарищество, основанное на общей тайне.

Именно в моей театрально-спортивной группе двое мужчин начали особенно выделяться в моём поле зрения. Гонсало был известной фигурой, харизматичным человеком, всегда оказывавшимся в центре событий. Однажды он появился с Рубеном, и держались они как двое, знавшие друг друга всю жизнь. Я общался с ними одновременно, и хотя в их отношениях чувствовалась какая-то отрепетированность, я списал это на несущественную странность.

Вскоре странность превратилась в закономерность. Оба начали намеренно искать моего общества. Наши отношения перешли от cordial к интимным, наполнились откровениями и случайными прикосновениями. Это было не плодом моего воображения: другие участники группы тоже замечали происходящее, хотя никто не придавал ему особого значения. А я тем временем начинал складывать кусочки головоломки.

Гонсало был госслужащим, с сильными руками и бритой головой, воплощением спокойной уверенности. Его главной страстью, которую он разделял с женой Бьянкой, был театр: он ставил спектакли и писал пьесы. Бьянка была адвокатом — с волнистыми каштановыми волосами и мощным телом, которое сама критиковала за «пару лишних килограммов». Большие, тяжёлые сиськи, заполнявшие декольте, и круглая задница, так и просившаяся в руки. Но главное было в её взгляде: постоянно соблазнительное выражение лица, озорной огонёк, обещавший грехи без единого слова. Со мной, однако, она держалась вежливо и отстранённо — ни с кем другим она не была такой.

Рубен работал в банке; крепкий, с тёмными волосами, перемежавшимися сединой. В постановках он был правой рукой Гонсало. Его жена Рената являла собой полную противоположность Бьянке: худая, спортивная, с прямыми волосами до плеч и идеальной, вздёрнутой задницей, проступавшей под любой одеждой и отчаянно просившей, чтобы её раскрыли обеими руками. Рената охотно поддерживала разговор со мной, открыто и игриво проявляя симпатию.

Спусковой крючок сработал однажды вечером. Кто-то рассказал подробности одной моей встречи, и моя репутация любовника разлетелась как порох. Пройдя через мужей, история дошла до ушей обоих друзей.

— Матео, только между нами, — сказал мне Гонсало, понизив голос, словно делился государственной тайной. — Я назову грех, но не грешника. Говорят, ты трахнул двух замужних из нашей группы. Я говорю это, чтобы ты был осторожнее.

Я попытался отшутиться, но подробности, которыми они располагали о моих «подвигах», были слишком точными. Это была правда. Увидев, что я сопротивляюсь, Рубен надавил:

— Давай, Матео, хотя бы что-нибудь скажи. После всего, что мы тебе рассказали...

Я посерьёзнел. Обычно с ними я не бывал строг, но на этот раз стал.

— С кем я трахаюсь — моё дело. И я никогда не называю имён и не рассказываю подробностей. Я говорю это потому, что впервые и в последний раз позволяю обсуждать эту тему в моём присутствии. Разговор окончен.

Их реакция выбила меня из колеи. Они не разозлились. Напряжения не возникло. Напротив, они казались довольными, почти радостными. Я решил, что мне это только показалось.

— Матео, у меня новая пьеса, лучшая из написанных мною, — сказал Гонсало, и глаза его заблестели. — И мы подумали: не хочешь ли сыграть главную роль? Молодой парень возвращается домой и в конце концов запутывается в отношениях с зрелой женщиной — женой лучшего друга его родителей. Ты идеально подходишь по возрасту.

Я пожал плечами. Театр был не моим делом, что я ему и сказал.

— Женщину сыграет Бьянка, — добавил он, и предложение вдруг стало заманчивым.

Рубен, наблюдавший за всем как молчаливый судья, вмешался с кривой улыбкой:

— Неудивительно, что ты сомневаешься. Ты молодой, смотришь на отношения современнее, не так примитивно... да?

Я улыбнулся ему в ответ, но в моей улыбке была острота.

— Жизнь коротка. Пусть каждый трахается с кем хочет и не думает об обязательствах. Сексуальная мораль — клетка, которую скучные люди придумали, чтобы портить праздник остальным. Я предпочитаю жить за её пределами.

Наступившая тишина была тяжёлой. Они переглянулись, и на секунду я увидел в их глазах вспышку триумфа. Словно только что сдал экзамен, о котором даже не знал.

— Ой, уже поздно, — вдруг сказал Гонсало. — Матео, подбросишь нас домой?

Я высадил их у подъездов, ограничившись простым «до завтра». Едва я добрался до своей квартиры, телефон завибрировал. Это был Гонсало.

— Матео, чёрт, я оставил ноутбук у тебя в машине. Я не могу его потерять, там важная работа.

Я спустился на парковку. Ноутбук лежал в чёрном чехле между сиденьем и рычагом переключения передач. Я сфотографировал его и отправил снимок Гонсало. Ответ пришёл мгновенно, словно он был заранее написан и только ждал своего часа.

— ПОЖАЛУЙСТА... НЕ СМОТРИ, ЧТО ТАМ. Я ТЕБЕ ДОВЕРЯЮ.

Я перечитал сообщение трижды. Заглавные буквы, «пожалуйста», «я тебе доверяю». Это было не предупреждение. Это было приглашение. Вызов. Моя голова сама перевела его: посмотри, именно этого мы и хотим.

Я поднялся с ноутбуком наверх. Открыл его. Пароля не было. Он словно ждал меня. На рабочем столе лежала папка с настолько очевидным, что почти оскорбительным названием: «МАТЕО». Я кликнул по ней.

Передо мной хлынул поток изображений. Бьянка и Рената, обнажённые, в откровенных позах, каждая со своим мужем. Бьянка верхом на Гонсало, тяжёлые сиськи свисают, пока она насаживается на его член; на зеркале отражается её экстатическое лицо, с губы свисает нитка слюны. На другом снимке Бьянка стоит на коленях, член Гонсало засунут ей до горла, глаза влажные, на подбородке ожерелье из слюны. Рената стоит на четвереньках, Рубен трахает её сзади под углом, прославляющим эту идеальную раскрытую задницу; его член входит и выходит, блестя от её соков. На следующем Рената лежит с раздвинутыми ногами, выбритая киска раскрыта двумя пальцами навстречу камере и истекает свежей спермой.

И это было ещё не всё: папка под названием «КОНТАКТЫ», с десятками подпапок, названных именами других мужчин; другие замужние женщины в подобных сценах, чужие члены, погружающиеся в чужие киски, кончающие на сиськи, в задницы и в раскрытые рты. Но на тех снимках лица всегда были размыты. Только на фотографиях Бьянки и Ренаты лица оставались чёткими, идеальными. Они были элитным товаром для избранного клиента — для меня.

Это был клуб. Братство мужей, делившихся своими жёнами как трофеями. А я был новым гостем, главным блюдом, которое они готовили уже несколько месяцев.

***

Я решил переиграть их. На следующий день сам пришёл на их территорию. Я появился на работе у Гонсало с ноутбуком в руке, и на его лице смешались паника и удивление. Он настоял, чтобы мы выпили пива в баре за углом. Я согласился.

— Чёрт, Матео, не знаю, как он у меня выпал. Голова была занята другим, — начал он свою игру.

Я посмотрел на него не моргнув.

— Давай, Гонсало. Не принимай меня за дурака. Ты не забыл ноутбук. Ты специально оставил его там, без пароля, чтобы я увидел именно то, что ты хотел мне показать.

Его улыбка застыла. Он открыл рот, но не произнёс ни слова.

— А теперь расскажи, чего вы хотите. И не говори, что Рубен не замешан, потому что я знаю: это затея вас обоих.

Он откинулся на спинку стула, побеждённый. Уверенный вид начальника исчез.

— Ты прав. Прости нас, — сказал он. — Это сложно объяснить. Несколько лет назад я предложил Бьянке пригласить третьего. Она пришла в ярость, решила, что я ей изменяю. Мне понадобилось несколько дней, чтобы объяснить: третий должен быть мужчиной, что я хочу видеть, как она получает удовольствие, как её трахают на моих глазах.

Он отпил, глядя на пену.

— Она не поняла. Для неё это было унижением. Пока однажды мне не пришло в голову представить всё как актёрское упражнение. Я сказал ей, что она замечательная актриса, запертая в ролях добропорядочной жены, и что ей стоит осмелиться на что-то грубое. Мы поставили сцену тайной встречи с нанятым актёром. Я режиссировал: «Больше страсти, пусть он тебя хочет, соси ему рот, словно от этого зависит твоя жизнь». И я видел, как стиралась граница между актрисой и персонажем, как румянец на её коже переставал быть наигранным, как затвердевали соски под блузкой и как намокало бельё, пока этот тип «играя» мял её сиськи.

Он наклонился ко мне.

— В ту ночь в постели она спросила: «Тебя возбудило, что я была с ним?» Я признался, что да, что вид её желанной сводит меня с ума. И наконец она согласилась. Театр стал нашим потайным проходом за черту. С Рубеном и Ренатой всё было проще: он всю жизнь вуайерист, а она прирождённый эксгибиционист. В первый раз, когда мы были вчетвером, Рената раздвинула ноги на диване и невозмутимо начала мастурбировать перед нами. Им не требовалось никаких оправданий.

— А почему я? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Потому что ты не такой, как все. Ты не вращаешься в этих кругах, ты из нашего мира. И мы знаем, что ты хорош. Одна из них сказала это предельно ясно: с тобой это был не просто секс, а целый опыт. Она сказала, что ты заставил её кончить три раза подряд, что ты излил в неё всё до последней капли и на следующий день она всё ещё чувствовала, как пульсирует её киска. Мы хотим, чтобы Бьянка и Рената пережили нечто незабываемое, и хотим этим руководить. Ты будешь нашей звездой.

Он понизил голос ещё сильнее.

— Бьянка — настоящая бомба. Ненасытная. Но она по-прежнему отказывается сделать настоящий шаг, выйти за пределы сцены. Это её последний рубеж. Её ужасает мысль, что она меня предаст. Я всегда видел, что она «нуждается», словно ей чего-то не хватает, словно её желания больше, чем может дать мой член.

Тогда я понял: вот мой момент. Дверь, которую он сам приоткрыл. Я откинулся назад и скрестил руки.

— Знаешь, Гонсало, после того, что я видел вчера на фотографиях, меня ничуть не удивляет, что она так себя чувствует. И я не о ваших жёнах — они великолепны. Я о тебе и Рубене. Твой член похож на пробку от шампанского: короткий, слишком толстый у основания и без кончика, который мог бы проникнуть туда, куда нужно. Свою функцию — открыть бутылку — он выполняет, и только. У Рубена длинный, но тонкий, как палочка для шашлыка. Им скорее можно указывать, чем удовлетворять. С такими двумя членами Бьянка и Рената обречены всю жизнь ложиться спать неудовлетворёнными.

Тишина стала абсолютной. Гонсало застыл, держа пиво на полпути. Я ожидал ярости, отрицания. Но увидел не это. Его кожа покраснела — не от стыда, а от возбуждения. Дыхание сбилось, зрачок расширился. Под столом я заметил, как в его брюках обозначился твёрдый бугор. Унижение не причинило ему боли — оно его зажгло.

И тогда я понял всё. Он был не просто рогоносцем, который хотел смотреть. Он был мазохистом. Ему нужно было, чтобы мужчина, собирающийся трахнуть его жену, прямо сказал ему, что его член не соответствует задаче. Это и было его настоящим прологом.

— Тебе нравится, правда? — медленно улыбаясь, сказал я. — Когда тебе вот так говорят. Когда говорят, что твоего члена Бьянке недостаточно. Что ей нужен такой член, как мой — толстый и длинный, чтобы по-настоящему её заполнить.

Он опустил взгляд, неспособный выдержать мой, и едва заметно кивнул.

— Да, — прошептал он, голос его был одновременно надломленным и лихорадочным. — Да, чёрт возьми, да.

Партия полностью изменилась.

***

— Всё будет по-моему, — сказал я, со стуком поставив стакан. — Забудь о своей пьесе и репетициях, это отговорка трусов. Сегодня вечером, у тебя дома, в одиннадцать. Вино, тихая музыка, свет — какой сочтёшь нужным. Скажи Бьянке, что у тебя для неё сюрприз, и больше ничего. А когда я приду, не прячься в углу. Я хочу, чтобы ты сел в это кресло у окна и смотрел на всё. Как я срываю с неё одежду, как вставляю в неё член, как она кончает на моём члене. Понятно?

Он сглотнул. Кивок был исполнен полной покорности.

— Понятно.

Я пришёл вовремя. Мне открыл Гонсало, одетый в чёрное и пытавшийся изображать самообладание, которому противоречили его глаза. В доме пахло дорогими благовониями и тревогой; на заднем плане звучал медленный джаз. На диване сидела Бьянка в кроваво-красном платье, облепившем её изгибы; глубокое декольте открывало половину этих тяжёлых сисек. Она оценила меня медовыми глазами — между вежливостью и недоумением — и не улыбнулась. Она не знала, зачем я здесь.

— Гонсало сказал мне, что ты исключительная актриса, — произнёс я, полностью игнорируя мужа, который уже скользнул в своё кресло. — Что ты любишь бросать себе вызов.

Она медленно, намеренно скрестила ноги. Между бёдрами мелькнула белая вспышка: трусиков на ней не было или они были совсем крошечными.

— А тебе нравится ставить, да, Матео? Мне о тебе рассказывали.

Я опустился перед ней на колени, так что моё лицо оказалось на уровне её колен.

— Забудь всё, что тебе рассказывали. То, что ты почувствуешь этой ночью, никто не сможет тебе описать.

И тогда я прикоснулся к ней. Не погладил: положил ладонь на её бедро поверх платья и медленно поднял её, коснувшись складки паха. Я ощутил электрический спазм, пробежавший по её телу. Её взгляд метнулся к Гонсало — немой вопрос, полный тревоги. Он лишь слабо улыбнулся, что ничуть её не успокоило. Я перенёс вторую руку ей на затылок, запустил пальцы в волосы и притянул её к себе.

— Посмотри на него, — прошептал я ей на ухо. — Сидит там, положив руки на колени, и ничего не делает. Он зритель, Бьянка. А сегодня вечером представление — это ты с моим членом внутри.

Она попыталась отстраниться, но я удержал её.

— Матео, я не знаю, во что ты играешь, но...

— Это не игра, — перебил я и властно поцеловал её, лишая дыхания, глубоко проникая языком в её рот. Её губы были напряжены, сопротивлялись, но моя настойчивость постепенно размягчила их. Я почувствовал, как её язык потянулся к моему — сначала робко, потом жадно. Моя рука спустилась по её шее, накрыла одну грудь поверх платья, и я ущипнул сосок, пока не почувствовал, как он затвердел под тканью, словно камень. Она застонала мне в рот. Я опустился ниже, забрался под платье к горячей коже между её ног. Кружевные трусики промокли насквозь. Двумя пальцами я отодвинул ткань и нашёл её голую, опухшую, истекающую киску. Я погрузил пальцы до костяшек, и она выгнулась, испустив долгий вздох.

— Ты уже мокрая, — сказал я ей в губы, двигая пальцами внутри и чувствуя, как киска сжимается вокруг них. — Вся промокла. Это от волнения или оттого, что тебе нужно, чтобы кто-то обращался с тобой так, как тебе на самом деле хочется, — как с течной самкой?

Растерянность в её глазах превратилась в чистое пламя — уже не направленное против меня, а обращённое против её собственной жизни. Я вытащил блестящие пальцы, провёл ими по её губам, окрасив их её же соками, а потом засунул их ей в рот.

— Оближи себя, — приказал я. И она подчинилась, сомкнув губы вокруг моих пальцев, проводя по ним языком и не отрывая взгляда от моих глаз.

— Докажи, — сказала она, когда я вынул пальцы, и в её голосе уже не осталось ничего от сдержанной адвокатши.

Я встал и начал раздеваться. Гонсало не двигался, не сводя с меня глаз. Когда я одним рывком спустил брюки и боксёры, я услышал сдавленный вдох Бьянки. Мой член рванулся вперёд — твёрдый, толстый, с уже блестящей головкой. Её рот сам собой открылся, глаза стали огромными.

— Чёрт... — прошептала она скорее себе, чем мне. Дрожащая рука потянулась к нему, пальцы обхватили член, но сомкнуться до конца не смогли. Она взвесила его, измерила взглядом, словно одновременно измеряла себя. Облизнулась.

— В рот, — приказал я.

Она соскользнула с дивана на пол, встала передо мной на колени и без дальнейших прелюдий взяла мой член в рот. Она сосала его с голодом, копившимся годами, плотно сжимая губы, помогая себе рукой у основания; язык вращался вокруг головки, а влажный звук слюны и сосания заполнил комнату. Она вытаскивала его, облизывала сверху вниз, словно мороженое в вафельном стаканчике, и снова заглатывала, пока головка не упиралась ей в горло, вызывая рвотный позыв. Глаза её наполнились слезами, и, похоже, это ей нравилось. Я посмотрел на Гонсало: он крепко сжимал рукой бугор на брюках и дышал через открытый рот.

— Видишь, как твоя жена сосёт, Гонсало? — сказал я, одной рукой схватив Бьянку за волосы и направляя её голову в нужном мне ритме. — Она когда-нибудь так тебе сосала? Словно несколько месяцев голодала?

Он покачал головой, не в силах говорить.

Я поднял её, рывком сорвал красное платье сверху. Бюстгальтера под ним не было. Тяжёлые, большие сиськи упали вниз, увенчанные двумя уже возбуждёнными тёмными сосками. Я схватил их, сжал, впился в них ртом, кусая соски, пока не вырвал из неё крик. Я поставил её на четвереньки на диване, задницей к мужу. Сорвал мокрые трусики и бросил их на пол, рядом с ногами Гонсало. Киска осталась открытой — розовая, опухшая, блестящая; нитка выделений тянулась до внутренней стороны бедра.

— Посмотри на неё как следует, Гонсало, — сказал я, раздвигая большими пальцами половинки её задницы и выставляя всё напоказ. — Посмотри на её раскрытую киску. Видишь, какая она мокрая ещё до того, как я в неё вошёл? Твоя жена была настолько возбуждена, а ты ничего не замечал.

Я прицелился, приложил головку ко входу и одним ударом погрузился в неё до конца. Крик, вырвавшийся из её горла, был не криком боли, а чистого чувственного потрясения — криком женщины, открывшей новое измерение секса. Всё её тело напряглось, киска сжалась вокруг моего члена, словно кулак, а потом расслабилась, отдаваясь.

— Боже... боже, какой большой, такой большой... — бормотала она, прижавшись лицом к подушке. — Он заполняет меня целиком... до самого дна...

— Смотри на неё, Гонсало, — сказал я, начиная трахать её сухими глубокими толчками, от которых диван содрогался, а сиськи подпрыгивали на кожаной обивке. — Я дам ей то, чего ты никогда не мог дать. Я трахну её так, что она забудет твоё имя.

Он побелел, прижимая ладонь к эрекции поверх брюк; лицо его превратилось в маску мучительного экстаза. И тогда я увидел превращение. Бьянка перестала быть сопротивляющейся женой и превратилась в течную зверицу: она подавалась задницей назад, навстречу моим ударам, сама насаживалась на мой член с отчаянием.

— Сильнее, сильнее, дай мне его весь! — кричала она хриплым голосом, повернув лицо к мужу. — Видишь, муж? Вот чего мне не хватало! Вот это настоящий член! Вот чего ты мне никогда не давал! Десять лет ничего, десять лет — по два жалких толчка!

Я схватил её за волосы, оттянул назад, выгнув ей спину, и одновременно с тем, как продолжал вколачиваться в её киску, вдавил большой палец ей в задний проход. Она издала звериный крик.

— Да, и туда тоже, весь, возьми меня целиком!

Внезапно она остановилась, тяжело дыша, повернула голову, и в её взгляде родилась дьявольская мысль.

— Стой. Вынь его. Гонсало, иди сюда. Встань на колени.

Он повиновался, неловко приблизившись, пока не оказался перед моим членом, блестевшим от соков его жены и стекавшим влагой.

— Очисти его. Ртом, — приказала она. — Соси. Вытащи изо рта вкус того, как твою жену трахал другой.

— Бьянка, не надо...

— Заткнись и сделай это! — крикнула она и отвесила ему пощёчину, звонко раздавшуюся по комнате. — Открой рот!

Удар словно пробудил его. Насилие было именно тем, что ему требовалось. Его покорность стала полной, и он открыл рот. Я протолкнул в него член, чувствуя, как муж Бьянки сосёт его, пока на коже ещё оставался вкус его жены, проглатывая её соки. Я схватил его за голову и без церемоний стал засовывать член глубже. Он давился, глотал, снова открывал рот и послушно принимал его.

— Стань моей собакой, Гонсало, как я стал его собакой! — продолжала она, и каждое слово хлестало его и ещё сильнее возбуждало её; она трогала свою раскрытую киску, глядя на эту сцену, два пальца входили и выходили из неё. — Вылижи его как следует, оставь чистым, чтобы он снова вошёл в меня!

Когда я решил, что хватит, я вынул член изо рта мужа и снова взял её. На этот раз я уложил её на спину, максимально раздвинув ноги и положив лодыжки себе на плечи, сложив её пополам, чтобы Гонсало хорошо видел, как я вхожу в неё и выхожу, как её киска растягивается вокруг моего члена всякий раз, когда я погружаюсь до конца. Бьянка хватала себя за сиськи, щипала соски и облизывалась.

— Смотри на меня, муж, смотри мне в лицо, пока меня трахают как положено... смотри, как я возбуждаюсь... вот так выглядит счастливая женщина, Гонсало, вот что делает настоящий член...

Я почувствовал, как она кончает. Всё её тело напряглось, киска начала сжиматься ритмичными волнами, и она испустила долгий протяжный крик, пока муж по-прежнему исполнял её приказы, стоя на коленях сбоку. Она взорвалась оргазмом, которому, казалось, не будет конца, содрогаясь под моим членом и прокусывая губу до крови.

***

Воздух сгустился, смешав пот и власть. Но Бьянка не устала — она словно родилась заново. Она выпрямилась, в глазах её появилась новая свирепость, и посмотрела на мужа. На брюках Гонсало расплылось тёмное пятно. Он кончил от одного унижения, даже не прикоснувшись к себе.

Она издала жестокий смешок.

— Посмотри на себя. Кончил как школьник. В штаны, даже не вытащив его. Жалкое зрелище.

Она повернулась ко мне, и жестокость сменилась чистым аппетитом. Мой член по-прежнему был твёрдым, блестел от её соков, но я ещё не кончил. Её глаза засияли.

— Ты не кончил. Ещё не кончил.

— Нет, — сказал я. — Эта сперма принадлежит тебе. Ты решишь, куда ей попасть.

Она забралась ко мне на колени, обхватив бёдрами мои, взяла мой член рукой и снова направила его внутрь, медленно, ощущая каждый сантиметр, опускаясь, пока не насадилась на него целиком. Она закрыла глаза и запрокинула голову.

— А-а-а... весь... он весь внутри...

Она начала медленно и глубоко двигаться, вращая бёдрами; её сиськи ударялись о мою грудь, руки обвились вокруг моей шеи. Она наклонилась и заговорила мне на ухо, чтобы муж слышал каждое слово.

— Видишь, Гонсало? Он остаётся внутри, заполняет меня целиком, касается меня изнутри там, где ты даже не знал, что такое место существует. Ты просто исполнял супружеский долг: два толчка — и спать. Ты боялся разбудить женщину, которая живёт во мне. Ну так она проснулась. И больше никогда не уснёт.

Я обхватил её за талию и начал поднимать и опускать с большей силой, согласуя свои толчки снизу с её ритмом, пока звук сталкивавшихся тел не заполнил комнату — влажный, непристойный стук в такт её стонам.

— Я кончу внутрь, — предупредил я, чувствуя приближение оргазма.

— Да, внутрь, всё внутрь, наполни меня, наполни как следует, я хочу, чтобы всё осталось внутри меня на всю ночь.

Я впился пальцами в её ягодицы, прижал её к себе до самого конца и зарычал, кончая; длинные густые струи спермы хлынули внутрь неё. Бьянка стонала мне на плечо, ощущая это, и сама снова кончила от сокращений. Она неподвижно осталась сидеть на мне, дрожа, пока мой член всё ещё находился внутри неё, позволяя всему осесть.

Когда она наконец поднялась, по внутренней стороне её бедра начала стекать густая белая струйка. Она посмотрела на Гонсало, раздвинула двумя пальцами киску, и густая капля моей спермы упала на пол между его ног.

— Иди сюда, муж, — сказала она с жестоким спокойствием. — Иди вылижи меня. Языком. Снизу вверх. Всё, что из меня вытекает, — твоё.

Гонсало подполз к ней, встал под ней, и Бьянка присела ему на лицо. Я видел, как его язык поднимается по её бедру, собирая мою сперму, а потом проникает в киску жены, очищая то, что осталось внутри. Она закрывала глаза, кусала губу; её улыбка была воплощением власти.

Когда он закончил и отстранился с блестящим ртом и капающим подбородком, Бьянка упала в кресло рядом со мной — довольная, с по-прежнему раздвинутыми ногами, с опухшей и покрасневшей киской. Она рассмеялась — горько и свободно.

— Знаешь, почему я никогда ничего тебе не говорила, Матео? — спросила она. — Я всегда знала, что ты опасен для меня. Не потому, что ты мне не нравился. Я знала: если уступлю тебе сантиметр, рухну. Не как в мимолётную интрижку, а словно обрушится целая скала. И я была права.

Она протянула руку, взяла мой обмякший член, всё ещё блестевший, и погладила его с новой властностью.

— Все эти годы я пряталась за своим браком и играми Гонсало. Это была стена, позволявшая мне не сталкиваться с тем, что произойдёт, если я сдамся. А сегодня ночью стена рухнула.

Она повернулась к мужу, который слушал её с открытым ртом, стоя на коленях у кресла, словно новая собака, только начинающая понимать своё место.

— Теперь ты понимаешь? Ты соревновался не с другим мужчиной. Ты соревновался с цунами, имея ведро воды. С членом, который разрывает мне киску у тебя на глазах. У тебя не было ни единого шанса.

Гонсало опустил голову. Не от стыда: это была полная капитуляция, принятие своего места в новом порядке. Бьянка приблизилась ко мне не как любовница, а как союзница, и села на подлокотник, касаясь моей щеки грудью.

— Это ведь было не просто представление для тебя, правда? — прошептала она. — Это были прослушивания. И ты их прошёл. Мы все их прошли.

Она посмотрела на Гонсало, потом на меня.

— Думаю, пора позвонить Ренате и Рубену. Представление начинается. И на этот раз пролог закончился. Отныне мы все сообщники. А этот член, — добавила она, сжимая его рукой, — будет занят ещё очень долго.