Когда строитель открыл не ту дверь

Я семь лет замужем за Родриго, и никогда бы не подумала, что я из тех женщин, которые делают подобные вещи. Я из тех, кто выполняет обещания, кто остается дома, когда говорит, что останется, кто не смотрит на мужчин, которые не являются ее мужем. По крайней мере, так я думала до того самого июльского вечера, когда осталась наедине с рабочим.

Все началось с трещин. Стены в спальне месяцами покрывались разломами из-за сырости, и Родриго наконец решил нанять кого-то, чтобы их заделать. Он объявил об этом в воскресенье так, словно решил важную проблему: «Я уже вызвал рабочего. Он придет в среду рано утром». Я кивнула и не стала об этом думать дальше.

В среду он пришел точно вовремя. Я была на кухне и допивала кофе, когда раздался звонок в дверь. Я открыла, не особо задумываясь, что увижу по ту сторону, и на секунду застыла на пороге, не говоря ни слова.

Он был высоким. Очень смуглым, таким загаром, который появляется после многих часов работы под солнцем. У него было тело, которое не строят в спортзале, а выковывают годами, поднимая настоящий вес: широкие плечи, рельефные предплечья, большие руки с мозолистыми костяшками. Он спокойно посмотрел на меня и едва заметно улыбнулся — той тихой уверенной улыбкой человека, который отлично знает, какое впечатление производит.

— Доброе утро. Я по поводу трещин, — сказал он низким голосом, таким, который скорее чувствуешь, чем слышишь.

— Конечно, — ответила я, отступая в сторону. — Проходите.

Я провела его по дому: главная спальня, гостевая, отметины на штукатурке, места, где сырость оставила свои следы. Он шел за мной, делая пометки в маленьком блокноте, и я чувствовала его взгляд каждый раз, когда оборачивалась, чтобы что-то показать. Это был не грубый взгляд. Прямой, без извинений — и оттого еще хуже. Я чувствовала, как его глаза цепляются за мою задницу каждый раз, когда я шла впереди него, и понимала, что сама того не замечая начинаю иначе двигать бедрами.

Я объяснила, что нам нужно. Он сказал, что проблем нет, и может начать прямо в этот же день. Я сказала, чтобы начинал.

Тем утром он был всего лишь рабочим, человеком с трещинами, тем, кто не должен был меня интересовать ни на йоту больше. Я повторяла это себе, пока возвращалась на кухню и принималась готовить обед.

Пока он начинал работать, я пряталась между плитой и раковиной. Готовила то, что готовить было не нужно, перекладывала уже лежавшие на месте вещи, протирала столешницу больше раз, чем требовалось. Около одиннадцати я услышала его шаги в коридоре и сама не заметила, как выпрямилась.

— Извините. Не могли бы вы дать мне стакан воды?

Он стоял в дверях кухни, и на правом плече у него была футболка, измазанная штукатуркой. Я подала ему стакан. Когда он его взял, его пальцы на мгновение коснулись моих — ровно настолько, чтобы я это почувствовала, и недостаточно, чтобы я могла на что-то пожаловаться.

— И не называй меня «сеньора» — сказала я. — Мне от этого кажется, что я слишком старая. Можешь звать меня Мариана.

Он на миг замолчал, держа стакан на полпути между столешницей и ртом. Потом улыбнулся — медленно, только одним уголком губ.

— Мариана, — повторил он, словно пробуя это слово на вкус.

Он выпил стакан до дна, не отводя от меня глаз. Я чувствовала, как соски твердеют под тонкой футболкой, без лифчика, и знала, что он это тоже видит. Он поставил стакан на столешницу и снова ушел в коридор. Я дождалась, пока его шаги удалятся, и выдохнула воздух, который, как оказалось, все это время задерживала. У меня была влажная, сжатая киска, прижатая к шву джинсов, и я немного возненавидела себя за это.

***

В полдень зазвонил мой телефон. Это был Родриго.

— Мари, на стройке на севере возникла проблема. Мне придется уехать сегодня днем. На два дня, может, на три.

Повисла пауза, и я ждала, что он добавит что-нибудь, что смягчит новость, но он ничего не добавил. Только молчание на другом конце линии.

— Ты же знаешь, я ненавижу оставаться одна, — сказала я.

— Знаю, но это не от меня зависит. И присматривай за рабочим, ладно? Не оставляй его одного слишком надолго.

Я повесила трубку, все еще держа в руке горячий телефон, и целую минуту стояла на кухне, не двигаясь. Потом поднялась в свою комнату.

Мне не хотелось ни готовить, ни спускаться и делать хоть что-нибудь из того, что я должна была делать. Я растянулась на кровати поверх покрывала и почти не глядя включила телевизор. Фильм. Что угодно. Лишь бы заполнить тишину.

Началось что-то из тех эротических триллеров, которые словно созданы, чтобы сделать тебя неуютно возбужденной в самый неподходящий момент. Длинные сцены, приглушенный свет, много прикосновений к коже. Какая-то баба сосала член перед зеркалом, тихо постанывая, пока мужик тянул ее за волосы. Через пятнадцать минут я уже не думала ни о Родриго, ни о поездке, ни о трещинах в штукатурке.

Я думала о других вещах. О руках Эрнесто. О том, как выделялись его предплечья, когда он поднимал ящик с инструментами. О том, что у него было между ног под этими джинсами, испачканными штукатуркой.

Я сняла джинсы и бросила их на пол. Потом футболку. Осталась в белье — темный кружевной стринги, лифчик на тонких бретельках — и снова устроилась среди подушек. Снизу доносились приглушенные звуки работы Эрнесто: скребущий звук штукатурки, глухой удар о стену, его шаги, время от времени проходившие по коридору.

Родриго не вернется до пятницы. Никто сюда не поднимется.

Я закрыла глаза и позволила руке медленно скользнуть по животу, по краю резинки стрингов. В комнате было тихо, если не считать звука телевизора и моего собственного дыхания, которое становилось все более неровным, хотя я этого не решала. Я просунула пальцы под кружево и обнаружила, что уже вся мокрая. Я была настолько влажной, что средний палец сам соскользнул внутрь, и я тихо застонала — словно не своим голосом. Я начала медленно тереть клитор кругами, представляя этот широкий рот, опускающийся к моему животу, этот язык, раскрывающий меня, эти большие пальцы, входящие туда, где теперь были мои собственные.

То, что произошло потом, было совершенно обычным — до тех пор, пока не перестало быть обычным.

***

Я не услышала дверь. Не услышала шагов в коридоре. Первым, что я заметила, было едва уловимое изменение света в комнате — смещение тени, которое бывает, когда кто-то встает между тобой и окном. Я открыла глаза.

Эрнесто стоял в дверном проеме.

Он не постучал. Не предупредил. Я оставила дверь приоткрытой, даже не заметив, а он добрался сюда со своим ящиком с инструментами и теперь стоял, уставившись на меня, на руку, засунутую в стринги, на движение, которое я так и не успела остановить. Не двигаясь.

Жар, накапливавшийся во мне последние полчаса, мгновенно обратился в стыд. Я вытащила руку, приподнялась, подтянула к себе покрывало, попыталась прикрыть все, что можно было прикрыть. На экране телевизора актеры продолжали заниматься своим делом с полным безразличием; теперь девица была на четвереньках, и мужик трахал ее сзади под громкие стоны, наполнявшие комнату.

— Извини, — сказал Эрнесто, но не отступил. — Я хотел предупредить, что у меня закончился материал. Дверь была открыта, и я не хотел уходить, не сказав тебе ничего.

— Можешь идти, — сказала я. Голос вышел более напряженным, чем мне хотелось. — С материалом проблем нет.

Он на секунду посмотрел на телевизор. Потом снова перевел взгляд на меня и ждал, с тем терпением, которое казалось почти более тревожным, чем любое резкое движение. Я видела, как под джинсами у него отчетливо выпирает стояк — толстый, заметный, без малейшей попытки спрятать его.

— Ты хочешь, чтобы я ушел? — спросил он.

Вопрос был слишком прямым. Не «я уже ухожу» и не «извини за вторжение». Настоящий вопрос, который ждал настоящего ответа, и мы оба знали, что то, что я скажу в этот момент, не будет невинным.

— Я должна попросить тебя уйти, — сказала я.

— Но ты меня не просишь.

Он сделал шаг внутрь. Всего один. Поставил ящик с инструментами на пол очень осторожно, словно не хотел поднимать лишнего шума, и продолжил смотреть на меня.

Я встала с кровати. У меня уже была готова речь: сказать ему, чтобы он убирался, что нельзя входить так без стука, что он должен закончить работу и вернуться туда, откуда пришел. Слова уже выстроились у меня в голове, пока я пересекала несколько метров, отделявших нас, все еще с покрывалом в руках. Но когда я подошла к нему, с колотящимся в груди сердцем и лицом, наверняка таким же горячим, как я себя чувствовала, я не сказала ничего из этого.

Первым двинулся он. Он взял меня за подбородок двумя пальцами, едва-едва, и поцеловал.

Это не был ни торопливый, ни неловкий поцелуй. Он был медленным, с неожиданной для меня уверенностью; его рука скользнула с моего подбородка к затылку и запуталась в волосах. Он прикусил нижнюю губу, без спроса скользнул языком мне в рот, крепко сжал волосы, запрокидывая мне голову назад. Когда он отстранился, он на секунду посмотрел мне в глаза. Ищущий. Находящий.

— Ты трогала себя, — сказал он голосом гораздо более низким, чем раньше. — О чем ты думала?

— О тебе, — призналась я и одновременно возненавидела себя и не возненавидела. — О твоих руках.

— Да? — Его рука скользнула по моей шее, к основанию груди, поверх лифчика. — И что они с тобой делали?

— Все.

Он тихо рассмеялся мне в рот. Я обвила его шею руками и поцеловала сама — уже с голодом, прижимаясь к нему, чтобы чувствовать его твердый член, вдавленный мне в живот.

***

Покрывало упало на пол в какой-то момент, который я не смогла точно уловить. Его руки были именно такими, какими и казались: большими, грубыми от работы, но знающими свое дело. Одной рукой он расстегнул мне лифчик, не отрывая губ от шеи, стянул бретельки с плеч и позволил ему упасть. Оба его ладони обхватили мою грудь, он сжал соски между большим и указательным пальцами, и я откинула голову назад и вырвала из себя длинный стон, идущий из самой глубины.

— Какие сладкие сиськи, — сказал он и опустил рот, чтобы сосать их. Он медленно вылизывал мне соски, обводил их языком, слегка покусывал, а я зарывалась пальцами ему в волосы и без слов просила не останавливаться.

Одна его рука скользнула по моему животу, пальцы нырнули под резинку стрингов и нашли меня такой, какой он оставил меня минуту назад: мокрой, распухшей, пульсирующей. Он без церемоний ввел в меня два пальца, и я без малейшего стыда раздвинула ноги ему навстречу.

— Черт, какая ты мокрая, — пробормотал он мне в шею. — Течешь. Вся моя.

— Не говори, — попросила я, а он усмехнулся и продолжил трахать меня пальцами — глубоко, с разворотом, вытаскивая их из меня блестящими и снова вводя обратно.

Я подтолкнула его к кровати. Он сел на край и смотрел на меня, пока я заканчивала стягивать стринги. В этом взгляде — спокойном, неторопливом, полностью уверенном в себе — было что-то такое, что делало все это еще труднее остановить. Я опустилась между его ног на колени, почти не раздумывая, расстегнула ремень, стянула с него джинсы и боксеры одним рывком и увидела, как его член подпрыгивает у живота: толстый, темный, с заметной жилкой снизу и блестящей головкой, покрытой влагой.

Я взяла его обеими руками. Он даже не помещался целиком. Я провела языком снизу вверх, от основания до головки, медленно, и услышала, как он резко выдохнул носом. Я взяла его в рот насколько могла, сжала губы и начала сосать, двигая головой вверх-вниз, с втянутыми щеками. Я вылизывала его яйца, продолжая работать рукой. Он входил так глубоко, что у меня выступали слезы, и мне приходилось отстраняться, чтобы вдохнуть, но я тут же возвращалась, покрывая его слюной, плюя сверху, чтобы он легче скользил между пальцами.

— Вот так, вот так, не останавливайся, — прорычал он и положил руку мне на затылок, задавая ритм. Он сам толкал его в меня, держа меня за голову, трахая мне рот медленно, но твердо, а я позволяла ему это делать, с глазами, полными слез, и слюной, стекающей по подбородку.

Когда он почувствовал, что я слишком близко, он мягко оттолкнул меня. Поднял меня с пола, бросил на кровать на спину, снял футболку и остальную одежду одним движением. Его кожа была темной от солнца, мышцы выделялись так, как это бывает не от тренировок, а от многих лет настоящего физического труда.

Он встал между моих ног и раздвинул их обеими руками, прижимая их к моей груди. Без предупреждения он уткнулся лицом мне в киску и начал есть меня так, словно не ел месяцами. Он сосал мои губы, вводил язык внутрь и снова вытаскивал его, ловил клитор губами и сильно его высасывал. Я вцепилась в простыню обеими руками и выгнула спину ему навстречу, громко стоная, не в силах сдержаться, а ноги дрожали у него на плечах.

— Я сейчас кончу, — смогла выговорить я, а он зарычал мне в киску, не переставая вылизывать меня.

Я кончила так — с его языком, работающим по клитору, и двумя пальцами, входящими до упора, с его головой, зажатой между моих бедер, и с прикушенной губой, чтобы не закричать. Меня трясло целиком, волны поднимались от живота к горлу, а он продолжал вылизывать меня медленнее, пока я не распласталась на матрасе без дыхания.

Я уселась на него верхом, когда он лег, упершись руками ему в плечи, и почувствовала твердый горячий член, трущийся между моими ягодицами. Я взяла его одной рукой, провела им по мокрым губам своей киски и медленно опустилась, насаживаясь на него до конца. Он заполнил меня до самого дна, коснулся того места, которого давно никто не касался, и мне пришлось на секунду замереть, чтобы привыкнуть к размеру.

— Спокойно, — сказал он мне на ухо, крепко держа меня за бедра. — Скачи на мне как хочешь.

Спокойно. Как будто это вообще возможно, когда внутри тебя такой член.

Я начала двигаться медленно, опускаясь и поднимаясь, чувствуя, как он почти полностью выходит и снова входит до самого упора. Он смотрел на меня снизу с потемневшими глазами, помогая руками задать ритм, наблюдая, как у меня подпрыгивают груди при каждом опускании. Я ускорилась. Я начала трахать его по-настоящему, опираясь руками ему в грудь, с ягодицами, бьющимися о его бедра при каждом движении вниз, под влажный звук моей киски, проглатывающей его член, заполнявший всю комнату.

— Вот так, шлюха, вот так, — прорычал он и шлепнул меня по заднице так, что я еще сильнее сжалась на нем. — Как ты насаживаешься.

Он резко приподнялся, не вынимая его, обнял меня за спину, взял одну грудь в рот, пока я продолжала двигаться сверху. Потом он развернул нас обоих, уложив меня под себя, ни на секунду не вынимая член, и раздвинул мне ноги широко-широко.

Он начал трахать меня всерьез. Он вбивался глубоко, его бедра ударялись о мои, а кровать скрипела под нами. Я впилась пальцами ему в спину, ногти непроизвольно царапали кожу, а он даже не жаловался. Он вытягивался надо мной и засаживал его все глубже, тяжело дыша мне в шею.

— Перевернись, — приказал он.

Он вытащил его, перевернул меня на живот, поднял мне бедра и поставил на четвереньки. Потом снова вошел одним толчком, сорвав с меня приглушенный крик в подушку. Сзади это ощущалось иначе: глубже, грубее, касаясь мест, о существовании которых я и не подозревала. Он схватил меня одной рукой за волосы, другой за бедро и начал трахать меня так, словно хотел сломать.

— Скажи, что тебе нравится, — потребовал он между толчками.

— Мне нравится, черт возьми, мне это безумно нравится, — задыхаясь, выговорила я в подушку. — Не останавливайся.

— Сладкая шлюха. Вся мокрая. Смотри, как ты его заглатываешь.

Я чувствовала, как он напрягается во мне, как его ритм становится все более рваным, как пальцы сильнее сжимаются на моем бедре. Я тоже снова подходила к краю; я просунула руку вниз, потерла клитор двумя пальцами и кончила во второй раз, уткнувшись лицом в подушку, пока киска судорожно сжимала его член.

— Я сейчас кончу, — прорычал он и еще больше ускорился.

— Внутрь, — сказала я, даже не думая. — Кончи внутрь.

Еще пару ударов — и я почувствовала, как он сорвался, глухо рыча, вбиваясь до самого дна, пока горячая сперма не наполнила меня целиком. Он прижался ко мне на несколько секунд, тяжело дыша, все еще вцепившись руками мне в бедра.

Когда он вышел, то рухнул рядом, а я осталась лежать на животе, чувствуя, как сперма стекает по бедрам, без сил даже пошевелиться. Еще минуту назад его вес сверху не казался неприятным. В комнате было тихо, если не считать нашего восстанавливающегося дыхания.

Первым поднялся он. Он молча оделся, без спешки, без того смущения, которое я бы на его месте, наверное, испытывала. Поднял с пола ящик с инструментами. Перед уходом он на мгновение обернулся от дверного проема и посмотрел на меня, лежавшую на кровати, все еще голую, все еще отмеченную им.

— Я схожу за материалом, — сказал он. — Нужно закончить эти трещины.

И ушел.

Я слышала, как он спускается по лестнице. Потом — как мягко закрылась входная дверь, без хлопка. Я осталась лежать на кровати, глядя в потолок, пока дневной свет пробивался сквозь жалюзи, а фильм сам собой заканчивался на экране.

Родриго вернется в пятницу.

Я закрыла глаза. И впервые за весь день не почувствовала никакого беспокойства.