Пока моя жена молилась, я был с ветеринаршей

В первые годы Эстебан и Мерседес не могли оторваться друг от друга. Они поженились, едва перевалив за двадцать, в то время, когда желание всегда брало верх: утром перед работой, на кухне, прижав ее к столешнице, на диване при включенном телевизоре и громком звуке, чтобы заглушить шум. У Мерседес был легкий смех и привычка прикусывать губу, которую он умел читать мгновенно.

Все это начало угасать той зимой, когда она познакомилась с общиной. Соседка пригласила ее на молитвенное собрание, и Мерседес вернулась уже другой. Сначала это были среды. Потом — целые воскресенья. Потом появились пасторы с их кроткими улыбками и речами о чистоте тела и святости брака, понимаемой по-своему.

— Удовольствие ради удовольствия — ловушка, Эстебан, — сказала она однажды вечером, уже в длинной ночной рубашке, застегнутой до горла. — Тело — это храм.

Закрытый храм, подумал он. С табличкой «закрыто».

Постепенно ласки исчезли. Мерседес молилась перед сном, отворачивалась и выключала свет. Когда он пытался приблизиться, она мягко брала его за руку и отводила ее, словно прощая его за что-то. «Бог этого не хочет», — бормотала она. Эстебан лежал, глядя в потолок, с твердой, прижатой к пижамным штанам членом, стиснув зубы, дроча в ванной в три утра, чтобы хоть как-то уснуть.

***

Росио работала в ветеринарке через дорогу. Ей было за тридцать, темные волосы она всегда собирала карандашом, который вынимала в середине дня, и смотрела прямо в глаза так, что Эстебана это выбило из колеи при первой же встрече. Он познакомился с ней в какой-то обычный вечер, когда привел пса, потому что тот прихрамывал на одну лапу.

Она присела, чтобы осмотреть животное, и белый халат натянулся у нее на спине, обрисовав круглый зад и линию бюстгальтера. Эстебан слишком поздно отвел взгляд. Росио подняла голову, поймала его взгляд, ничего не сказала — только чуть улыбнулась, как человек, откладывающий информацию на потом.

После этого визита у пса стали подозрительно часто появляться всякие недомогания. То живот, то ухо, то ел мало. Росио всякий раз встречала его с той же спокойной улыбкой, и Эстебан начал замечать, что и она не спешит его выставить.

— У твоего пса все прекрасно, — сказала она однажды вечером, когда помещение опустело, а последний свет косо падал в окно. — Это ты приходишь с чем-то другим.

Эстебан открыл рот, чтобы придумать отговорку. Ничего не вышло. Росио подошла к двери, задвинула засов и вернулась к нему, не отрывая взгляда.

— Ничего страшного, — тихо сказала она. — Иногда человеку просто нужно, чтобы ему это кто-то сказал первым.

Она целовала его медленно, словно оценивая, и когда он ответил с жадностью месяцев накопленного голода, она улыбнулась ему в губы. Руки Эстебана нашли ее талию, потом изгиб бедра под халатом, и Росио тихо выдохнула — без всякой наигранности. Открытой ладонью она нащупала его ширинку и сжала бугорок сквозь ткань.

— Ого, — пробормотала она, смеясь ему в шею. — Да ты, похоже, основательно заряжен.

***

Они сделали это прямо там, на холодной, стальной смотровой кушетке. Росио расстегивала халат пуговица за пуговицей, не спеша, наслаждаясь тем, как он на нее смотрит. Под ним был простой черный бюстгальтер и хлопковые трусики, которые Эстебану показались самым непристойным, что он видел за последние годы. Он дернул лифчик неловко и сжал обеими руками ее груди — тяжелые, теплые, с уже твердыми и темными сосками, тут же вставшими между пальцами. Он наклонился и взял один сосок в рот, одновременно ущипнув другой, и Росио откинула голову назад, сорвав хриплый стон.

— Вот так, — сказала она, схватив его за волосы. — Соси сильнее. Меня уже черт знает сколько никто так за грудь не трогал.

Эстебан провел губами по ее шее, спустился к ключице, мягко укусил плечо. Она запутала пальцы в его волосах и оттянула ему голову назад, чтобы посмотреть ему в глаза.

— Медленно, — пробормотала она. — Нам некуда спешить.

Но он уже стоял на коленях на полу ветеринарки, стягивая с нее трусики вниз. Когда он раздвинул ей бедра и увидел ее киску, мокрую до самых паховых складок, блестящую в последнем свете окна, у него самого чуть не вырвался стон. Он набросился на нее без прелюдий, широким языком поднимаясь от входа к клитору, всасывая его губами и снова опускаясь вниз, вталкивая язык внутрь, пробуя густой солоноватый вкус, который не ощущал уже много месяцев. Росио вцепилась в край кушетки и выгнула спину.

— Ай, блядь, да. Не останавливайся. Не останавливайся, давай.

Он ввел в нее два пальца и продолжал сосать клитор в ровном ритме, чувствуя, как она сжимается вокруг пальцев, чувствуя, как ее ноги дрожат по бокам его головы. Росио кончила в первый раз с открытым ртом и беззвучно, вся дрожа, руками вцепившись ему в волосы почти до боли.

Когда он поднялся, она расстегнула ему штаны и вытащила член одним рывком — твердый и уже истекающий с головки. На секунду посмотрела на него, провела языком по губам и взяла его целиком в рот. Эстебану пришлось ухватиться за кушетку, чтобы не упасть. Росио сосала с голодом, впалыми щеками, заглатывая его до основания и выпуская с влажным звуком, который отдавался в пустом помещении. Одной рукой она сжала ему яйца, помассировала их и снова приняла его до самого конца, пока он не почувствовал, как ее горло сжимает его головку.

— Подожди, подожди, — выдохнул он. — Ты же меня так заставишь кончить.

Она медленно вынула его, с влажным чмоком, и вытерла подбородок тыльной стороной ладони.

— Тогда трахни меня, — сказала она, забираясь на кушетку и разводя ноги. — Давай. Трахни меня как следует, ты же так долго держал его в себе.

Эстебан устроился между ее бедер, провел головкой по губам ее промокшей киски, и когда наконец вошел в нее, они оба одновременно задержали дыхание. Она была горячая, тугая, мокрая насквозь, и ему пришлось на секунду замереть, чтобы не кончить прямо там. Потом он начал двигаться — сначала медленно, нащупывая ритм, а потом в полную силу, до самого основания, почти полностью вынимая его и снова вбивая одним ударом. Кушетка ударялась о стену на каждом толчке, металлический звук смешивался со стонами Росио и влажным шлепаньем сталкивающихся тел.

Росио вонзила ногти ему в спину, укусила шею, чтобы не закричать, а он трахал ее еще жестче, схватив за задницу, приподняв ей ноги и закинув их себе на плечи, чтобы входить под другим углом. Лицо у нее было красное, волосы прилипли ко лбу, рот был приоткрыт.

— Да, да, вот так, сильнее, сломай меня, — выдыхала она. — Дай мне все, давай, давай, давай.

Когда она кончила снова, это случилось всем телом, ее трясло, а внутри она сжимала его член такими сильными спазмами, что ему казалось, будто она высасывает из него весь воздух. Он выдержал еще немного — ровно настолько, чтобы увидеть, как она снова распадается на части, — и только тогда позволил себе сорваться, вбиваясь до конца и выбрасывая в нее все семя, накопленное за месяцы, волнами, от которых у него затряслись ноги. Он рухнул на нее, уткнувшись лицом ей в шею, чувствуя, как сперма стекает между их телами и пачкает ей бедра.

Они лежали, прилипшие друг к другу, вспотевшие, тихо смеясь, как двое подростков, только что натворивших огромную шалость.

Эстебан несколько минут не мог восстановить дыхание. Он провел большим пальцем по ее щеке, убрал прядь, прилипшую ко лбу, и удивился, как сильно ему хотелось остаться. Ему недоставало не только тела все эти месяцы; недоставало вот этого — того, что было после, теплой тяжести человека, который не отворачивается, чтобы выключить свет.

— Приходи, когда захочешь, — сказала Росио, застегивая халат на еще влажной коже. — Только пса оставляй дома, беднягу.

***

Они стали любовниками с естественностью людей, наконец нашедших недостающую часть. Два, три раза в неделю. В кабинете после закрытия, в ее квартире по воскресеньям, когда Мерседес целый день проводила на своих собраниях, в машине, припаркованной где-нибудь на пустыре за городом, с запотевшими стеклами и ею, скачущей на нем на пассажирском сиденье, с юбкой, задранной до талии.

Эстебан обнаружил, что с Росио можно говорить. Что не только секс важен, хотя именно он был двигателем. Она рассказывала ему о своих животных, о бывшем муже, который ушел от нее со скуки, о желании когда-нибудь переехать жить к морю. Он слушал ее и впервые за долгое время чувствовал, что на него смотрят по-настоящему.

Секс с ней тоже ни на что из того, что он помнил, не походил. Росио не стеснялась и не торопилась: она просила то, что хотела, прямо и без экивоков, смеялась, если что-то выходило неловко, направляла его рукой, когда он сомневался. «Засунь глубже», «укуси меня тут», «спустись ртом», «кончи мне на лицо»: ей ничего не стоило это говорить, и такая прямота разжигала в нем то немногое, что еще оставалось от стыда.

Однажды вечером в квартире она заставила его сесть на край кровати, а сама устроилась сверху лицом к нему, медленно нанизываясь на член, пока он весь не вошел в нее, и там на секунду замерла с закрытыми глазами, наслаждаясь. Потом она начала двигаться, сама задавая ритм, поднимаясь и опускаясь, вращая бедрами, прикусывая нижнюю губу каждый раз, когда вот-вот должна была кончить. Эстебан сжимал ее груди, вылизывал их, сосал соски, пока она все громче и громче скакала на нем, стонала. Когда он почувствовал, как она сжимается, он обеими руками вцепился ей в задницу и начал вколачиваться снизу, входя и выходя в brutalном темпе, и Росио кончила, вцепившись ему в плечи и крича, совершенно не думая о соседях.

— Еще не кончай, — попросила она, когда перевела дыхание, и слезла с него, чтобы встать на четвереньки на кровати, выставив назад поднятую задницу.

Эстебан опустился на колени сзади и вошел в нее одним толчком, от которого она завыла. Он трахал ее, хватая за волосы, оттягивая голову назад, шлепая по ягодицам так, что на щеке оставались следы его ладони. Росио толкала зад назад, принимая его, уткнувшись лицом в подушку, и просила еще. Когда он почувствовал, что больше не выдержит, она резко повернулась, встала перед ним на колени и открыла рот. Эстебан додрочил последние толчки рукой и выплеснул в нее всю сперму на язык и подбородок, наблюдая, как она закрывает глаза и глотает то, что попало ей в рот, не переставая улыбаться ему. Он научился читать ее тело, как раньше читал тело Мерседес, и понял, что внимание само по себе — тоже форма удовольствия.

Однажды днем он привел ее в свой дом — нарушение, которое возбуждало его сильнее, чем он готов был признать. Он уложил ее на супружескую кровать, на простыни, пахнущие духами Мерседес, и прошептал ей на ухо, целуя спину.

— Мне не следовало бы делать это здесь.

— Поэтому тебе это так нравится, — ответила она, выгибаясь к нему и приподнимая задницу, чтобы прижаться к его твердому члену.

Он медленно раздел ее прямо там, на покрывале его жены, и провел языком по всей спине, по линии позвоночника, по ложбинке между ягодицами, задержавшись, чтобы вылизать ей анус, а потом спустившись к уже мокрой киске. Росио вцепилась в изголовье и толкнула бедра назад, требуя еще языка. Он долго вылизывал ей зад, уткнув нос между ягодицами, язык входил и выходил, пока она не начала дрожать и умолять его наконец вставить.

Он взял ее сзади, медленно, входя до конца и почти полностью выходя, играя ее нетерпением, пока она не взмолилась, чтобы он перестал ее мучить. Он прошелся языком по позвоночнику, укусил ее за шею и прошептал то, что никогда не осмелился бы сказать вслух.

— Чувствуй, как я трахаю тебя в постели моей жены, шлюха. Смотри, где ты у меня. Вся моя, да?

— Вся твоя, — выдыхала она. — Трахни меня здесь, в ее постели, сильнее, давай, пусть она узнает, что я тут была.

Росио кончила два раза раньше него, кусая подушку Мерседес, с длинными спазмами сжимая его член внутри. Во второй раз он уже не выдержал и выплеснулся в нее, оставив там всю сперму, зная, что потом она потечет по ее бедрам на чистые простыни. Они лежали, обнявшись, на запретной кровати, она уткнулась лицом ему в грудь, пока часы не вынудили их разойтись.

***

Тем временем Мерседес начала что-то подозревать. Она нашла длинный темный волос на воротнике рубашки. Почувствовала чужие духи. Но вместо того чтобы спросить прямо, она молилась еще усерднее, будто вера могла заткнуть дыру, расползавшуюся в ее доме. Эстебан врал без усилий — «это было на работе», «я столкнулся с одной клиенткой» — а она предпочитала верить, потому что альтернативой был мир, с которым ее община не научила ее справляться.

В тот день, когда Росио позвонила ему с надломленным голосом, Эстебан понял все еще до того, как она сказала.

— Я беременна, — пробормотала она. — Это твое. Никого больше не было.

Он на несколько секунд онемел, с телефоном, прижатым к уху. Потом почувствовал в груди что-то странное — смесь паники и какого-то нелепого, неожиданного для него самого чувства гордости.

— Я сейчас приеду, — сказал он.

***

Он не оставил ее одну. По-своему, перекрученному, Эстебан взял на себя ответственность: давал ей деньги на клинику, покупал все необходимое, возил ее на осмотры, выдумывая служебные поездки. И они, конечно, продолжали встречаться. Беременность не притормозила его, а, наоборот, разожгла так, что он сам этого не понимал. Тело Росио менялось месяц за месяцем, новые изгибы, налитые груди с более темными и чувствительными сосками, кожа горячее на ощупь, киска мокрее, чем когда-либо.

— Осторожно, — предупреждала она со смехом, когда он укладывал ее на бок и целовал округлившийся живот. — Мы не резиновые.

— Я тебя держу, — отвечал он и обращался с ней так, словно она была сделана из стекла, что еще сильнее сводило ее с ума.

Они трахались ложечкой, он сзади, входя медленно, одной рукой обнимая ее за живот, а другой играя с клитором, пока целовал ей затылок. Росио кончала долго и низко, сжимая его член медленными спазмами, пока он шептал ей на ухо, какая она красивая, как сильно его заводит видеть ее такой. В другие разы она заставляла его лечь на спину и забиралась на него сверху с огромным животом, осторожно скача на нем, направляя его руки к тяжелым грудям, чтобы он сжимал их, пока она двигалась. Ей нравилось видеть его под собой, с приоткрытым ртом, и когда он кончал в нее, она медленно опускалась ему на грудь и оставалась там, тихо смеясь, чувствуя, как член пульсирует внутри.

Проблемой по-прежнему оставалась Мерседес. Поздние возвращения, пропавшие деньги со счета, чужой запах. Однажды, устав от молитв и ночнушки, застегнутой до горла, Эстебан решил рассказать ей правду. Или нечто похожее на правду, сделанное по мерке того, во что она была способна поверить.

***

Он вошел в спальню, где Мерседес читала Библию под лампой, сел на край кровати и сделал самое торжественное лицо, на какое только был способен.

— Мерседес, мне нужно тебе кое-что сказать. У меня было откровение.

Она подняла взгляд, настороженная.

— Прошлой ночью, пока я спал, мне явился свет. Не знаю, как это объяснить. Присутствие. И оно заговорило, — Эстебан понизил голос, будто делился священной тайной. — Оно сказало мне, что в животе у женщины из нашего района уже идет путь одной твари. Что это создание особенное, избранное. И что миссия у нас с тобой — растить его как своего собственного.

Мерседес выронила Библию на покрывало. Она прижала обе руки ко рту.

— Откровение? — прошептала она, и глаза ее наполнились слезами. — Тебе?

— Мне, — кивнул он, с трудом удерживая лицо. — Понимаю, звучит невозможно. Я сам не верил.

Мерседес сползла с кровати и упала на колени на ковер, сложив ладони. Проглотила целиком, подумал Эстебан. Пасторы так натренировали ее на чудеса, что домашнее чудо показалось ей самым естественным делом на свете.

— Это знак! — плакала она. — После стольких молитв! Конечно, мы будем его растить. Это будет наш сын, сын, которого посылает нам Бог. Вот зачем церковь готовила меня, разве не видишь? Вот зачем.

***

С тех пор Мерседес полностью ушла в этот проект с такой преданностью, что это даже немного пугало. Она навещала Росио, приносила книги и еду, гладила ей живот, разговаривая с «избранной тварью». Росио, обладавшая сокрушительным чувством юмора, подыгрывала ей с лицом святой.

— Да, сестра, — говорила она. — Это чудо. Я чувствую, как он пинается, и думаю о том, какими благословенными мы все являемся.

И стоило Мерседес только переступить порог, как Росио оборачивалась к Эстебану с приподнятой бровью.

— Твоя жена — это что-то, — говорила она, таща его за руку в дальнюю комнату. — Давай, у нас примерно час, пока она не вернется с новыми книгами.

Он прижимал ее к стене в коридоре, задирал платье для беременных до талии и срывал трусики двумя пальцами. Росио уже была мокрая от одной только мысли, с опухшей, горячей киской между бедер. Он поднимал ей ногу, закидывал себе на бедро и входил одним толчком, так и стоя, удерживая ее вес у стены, трахая осторожно из-за живота, но с той силой, которую она просила у него прямо в ухо. Росио кусала его за плечо, чтобы не шуметь, и царапала спину под рубашкой, тихо стоная, выдыхая ему в шею: «еще, давай, еще, вот так, трахай меня, наставляй рога этой набожной суке, пока твой беременный член сосет, давай».

Эстебан кончал быстро от этой грязной болтовни у самого уха, изливаясь в нее с лбом, прижатым к стене, а они оба потом душили смех и стоны в одной и той же спешке. После этого Росио приседала, не выпуская живот, вылизывала языком то, что оставалось на головке, и поправляла ему штаны легким шлепком, прежде чем снова раздавался звонок.

***

У них родились близнецы, к удивлению всех: двое здоровых мальчиков с безошибочно узнаваемым носом Эстебана. Мерседес приняла их как двойное благословение и дала им библейские имена, которые он даже не стал обсуждать. Она растила их с фанатичной нежностью, молясь над колыбелью, уверенная, что у нее дома спят двое избранных.

Эстебан платил за все, удерживал на весу две жизни и иногда, в те редкие ночи, когда бессонница позволяла ему думать, задавался вопросом, как долго может длиться такая ходьба по канату. Но потом наступало утро, Мерседес гладила ему рубашку, напевая гимны, Росио присылала ему сообщение из дома через дорогу, и он решал, что займется этим завтра.

— Господь обеспечивает, — говорила Мерседес с безмятежной улыбкой, наливая ему кофе.

— Да, — отвечал Эстебан, глядя в окно на ветеринарку напротив. — Похоже на то.