Ревность, которую я выдумала, привела меня к моей сестре

Ревность началась как безобидная игра между Андресом и мной — наш личный способ поддерживать огонь, который мы берегли уже два года. Я растила эту воображаемую ревность потому, что с каждым днём всё сильнее убеждалась: он желает меня с той же силой, что и в первый месяц, а эта уверенность питала всё остальное.

Андрес почти никогда не ревновал по-настоящему. Ревнивой была я, и именно поэтому мне приходилось выдумывать поводы. Мне был нужен этот пульс напряжения, эта едва заметная подозрительность, которая делала Андреса более собственническим, более жадным, более моим.

Моя сестра Рената стала идеальной точкой для этой игры. Мы жили в разных странах со времён университета и виделись только на свадьбах, днях рождения или семейных годовщинах. Андрес её не знал. Я и сама едва представляла, какой она теперь стала в свои тридцать два: сдержанная профессионалка, живущая одна в столице соседней страны, без других любовных следов, кроме далёкой связи с немолодым мужчиной, о которой она никогда не хотела говорить.

Когда Андрес начал настаивать, что хочет увидеть фотографию Ренаты, я отреагировала выверенным раздражением. Чистый театр. Я проверяла его, разжигала, медленно вела к той территории, где он становился агрессивнее, голоднее. Во время секса с Андресом я часто упоминала сестру, говорила ему, какая она красивая, как одиноко она выглядит, и наблюдала, как он заводится до такой степени, что толкал меня к развязке, не похожей на обычную.

Чего я никогда не знала, так это что именно он себе представлял в эти моменты. Вероятно, ничего конкретного. Фантазия была моей. Это мои притворные приступы ревности подстёгивали пламя.

И всё же однажды ночью игра повернула в другую сторону.

Я нашла фотографию Ренаты, увеличенную с паспорта, и без лишнего пафоса протянула её Андресу. Он посмотрел молча, не произнеся ни единого комментария, и вернул снимок мне. Я почти разочаровалась. А потом, уже в постели, в разгар долгого поцелуя, он сказал:

— Вы похожи.

Эти два слова ударили током по всему моему телу. Я ответила ещё одной ложью, встроенной в игру: что у Ренаты тело более необузданное, чем у меня, более неукротимое, что, должно быть, в постели она была бы жарче. Андрес задвигался на мне с новым пылом, и где-то между ложью и правдой я поймала себя на том, что повторяю в движениях то, как, как мне казалось, отдавалась бы моя сестра. Иначе. Так, как я никогда не делала.

Андрес, похоже, это заметил. Он взял меня с новым ритмом, словно был с другой женщиной, а я позволила этому случиться. В тот вечер никто из нас ничего не признал. Может, нам это казалось опасным. Может, мы думали, что фантазия сама сдуется, если не называть её вслух.

Она не сдулась.

В следующую среду, в пустой постели, я с удивлением поймала себя на мыслях о Ренате. Не об Андресе. О ней. О том, как Андрес, в моём воображении, в неё проваливался, о том бесстыдном, с каким, как мне казалось, она отдалась бы ему. Я начала трогать себя с такой жаждой, какой не помнила давно, не вполне понимая, мой ли это уже оргазм подступает ко мне или её, я ли это, или это она одалживает мне своё тело. Я провела рукой между ног, раздвинула себя пальцами поверх одежды, а потом под ней, чувствуя, как влажность уже пропитывает промежность ещё до того, как я коснулась себя так, как хотела. Я терла клитор короткими, грубыми движениями, сжимая бёдра вокруг собственной ладони, воображая рот Андреса, погружённый в пизду Ренаты, его язык, вылизывающий её до дрожи. Чем больше я об этом думала, тем сильнее кончала: сначала дрожью, потом горячей волной, оставившей меня задыхающейся и с напрягшимся животом, пока я продолжала трогать себя до тех пор, пока второй спазм не вырвал у меня приглушённый стон.

Самое возбуждающее во всём этом было то, что Рената не имела ни малейшего понятия. И я никогда не смогла бы ей рассказать. В этом плане между нами не было доверия.

В субботу, в обычной жаре, когда Андрес целовал мне шею, я услышала, как он шепчет:

— Рената.

Будто мне в живот бросили зажжённую спичку. Бёдра вышли из-под контроля, дыхание сбилось, и он, уже не сдерживаясь, снова произнёс это имя, снова и снова, входя и выходя в таком ритме, которого у нас ещё никогда не было. Я чувствовала, как он входит до упора, жёстко, жадно, словно моё тело было телом другой женщины и я позволяла ему занять её место. Он шире развёл мне ноги, обхватил за талию и начал ебать меня с почти яростной настойчивостью, ударяясь о меня с влажным, глухим звуком, от которого меня удерживало только одно — я была уже на самом краю. Я вцепилась ему в спину, впилась ногтями, повторяла, что да, что ещё, что пусть не останавливается, пусть даст мне больше, и когда он попросил меня думать о ней, я подчинилась. Я думала о Ренате с открытым ртом, о Ренате под ним, о Ренате, задыхающейся, пока её толкали в матрас. Этот образ расколол меня надвое и заставил меня кончить с такой силой, что я забилась вокруг его члена, а Андрес издал низкий рык и излился в меня — горячо, густо, наполняя меня длинной порцией спермы, от которой я дрожала с головы до ног. Потом, уже отдышавшись, мы долго целовались без спешки, как двое соучастников, только что совершивших нечто такое, что пока ещё не решались назвать.

Мы молча заключили негласный договор. Но молчание уже начинало тяготить.

***

Вчера вечером, в нашем обычном ресторане напротив моря, пока Андрес держал бокал вина с той элегантностью, которая меня обезоруживает, он осмелился спросить:

— Тебя не ревнует, когда он зовёт тебя Рената?

Одно только это прозвучавшее вслух имя вызвало у меня дрожь между бёдер. Я ответила, что да. Сказала, что ревность у меня красивая. Пьянящая ревность. Ревность, которую я хочу умножать, потому что каждый раз, когда он превращается в того нового любовника, я сама тоже становлюсь другой. Я сказала, что эта ревность заставляет меня хотеть быть обеими. Обеими для него. Чтобы владеть им со всех сторон.

Андрес начал заводиться. Я видела это по блеску его глаз, по тому, как губы у него непроизвольно приоткрывались, по тёплой ладони, которая под скатертью двинулась к моим бёдрам. Его пальцы нашли мою обнажённую кожу, надавили поверх края белья и начали поглаживать меня с наглой медлительностью, от которой я сжала ноги. Большой палец скользнул по влаге, уже собравшейся между складками, и мне пришлось сделать глоток вина, чтобы не застонать. И в этот момент, не совсем заранее всё продумав, я сказала ему:

— Оставь это мне. Я сумею её убедить.

Я не знала как. Я не знала, что скажу Ренате и как она отреагирует. Я знала только одно: это неизбежно.

***

Через три недели я сидела напротив сестры в самом высоком ресторане города, в том самом, с бесконечными окнами, выходящими на эстуарий. Мы заказали аперитив и разговаривали с той чуть отстранённой непринуждённостью, с какой иногда делают вид, будто живут женщины, которым никто не нужен.

Но это было не спокойствие. Это была тревога. Я одна ввязалась в этот вызов и начинала понимать, какая пропасть лежит между фантазией, которую ты лелеешь в интимной тишине своей постели, и реальностью, когда перед тобой женщина, которую ты хочешь уложить в неё.

В моих бессонных ночах, обожжённых желанием, всё казалось простым. Я представляла фразы, которыми буду уговаривать Ренату, паузы, взгляды, момент, когда она согласится. Но теперь она была здесь, со своей обычной сдержанной естественностью, и не оставляла мне ни малейшей лазейки, чтобы подступиться.

Или всё-таки оставляла.

Потому что чем больше я на неё смотрела, тем более другой она мне казалась. Что-то в ней изменилось. Или, может, я никогда не смотрела на неё по-настоящему. В том, как она склоняла голову, как скрещивала ноги, как проводила мизинцем по уголку губ, была новая сексуальность, которую я за ней не помнила. Почти вызывающая сексуальность.

После короткой паузы первой заговорила она.

— Ну же, Камила. Расскажи мне об Андресе. Он всё ещё центр твоей жизни?

Я удивилась. Рената никогда не проявляла интереса к моим любовным делам. Но там, в едва заметном блеске её глаз, была новая любознательность. И эта любознательность была единственной веткой, за которую я могла уцепиться.

Я услышала, как говорю без предисловий. Сказала, что отношения с Андресом вошли в новую фазу — в фазу зрелых любовников, тех, у кого уже нет пути назад. Сказала, что когда предрассудки остаются в прошлом, двое могут идти голыми, держась за руки, по параллельному миру, где возможно всё.

Рената ничего не говорила, но вся её поза просила меня продолжать. И я продолжила.

Я рассказала ей, что с среды моё тело уже начинает ждать его. Рассказала о ласках, которыми сама себя ублажала, чтобы погасить огонь до субботы, — ласках, о которых я никогда никому не говорила и даже не видела описанными в книге. Рассказала, как выбирала бельё, как мылась, как готовилась к тому, чтобы Андрес потом снимал его с меня медленно, как ритуал. Я описала, как мокну только от одной мысли о его руках, как засовываю пальцы между губ, чтобы проверить себя перед встречей с ним, как остаюсь с твёрдыми сосками под лифчиком, трясь о простыню, пока тело не требует большего. Рената иногда смотрела на соседние столики, словно следила, чтобы никто не подслушивал. Ей хотелось быть единственной адресаткой этого признания, и я это понимала.

Тогда я пошла дальше.

Я рассказала, что по некоторым субботам мы с Андресом обедали в отдельном кабинете пляжного ресторана. Рассказала, что там, разогретые вином и разговором, мы в итоге оказывались стоя, прижатыми к стене, с его рукой у меня в белье и моим телом, уже беззащитно раскрытым. Сказала, что некоторые из лучших оргазмов в моей жизни мне давал риск, что кто-то может войти. Рассказала, как он стягивал с меня трусики до середины бёдер, как вводил два пальца, а потом три, вбивая их с жестокой точностью в ту самую точку, от которой я дрожала. Рассказала, как потом он слизывал влагу с пальцев, как смеялся мне в рот, когда я умоляла ещё, как прижимал меня к дереву кабинета и заставлял раскрыться для него настежь. Пока я говорила, я сама уже заводилась. И я бы поклялась, что Рената тоже. Она мне этого не говорила. Но я знаю женщин. Я умею распознавать, как они сжимают колени под столом, как едва заметно сводят бёдра, как дыхание становится короче и глубже одновременно. Если бы Рената не захотела слушать дальше, я бы остановилась. Но она не захотела.

Внезапно она попросила счёт.

— Пойдём, — сказала она.

***

Идя за ней по коридору ресторана, я открыла нечто, чего не замечала тридцать лет. Рената двигалась с почти неуловимым покачиванием, которое могла расшифровать только другая женщина. Каждая ягодица под облегающим платьем жила собственной жизнью, поднималась и опускалась, и я не могла оторвать взгляд. Коридор казался мне слишком коротким.

Мы вышли на проспект и пошли молча. Стоял жаркий вечер, такой, что давит на затылок, и мы зашли в кино, потому что это было единственное прохладное место рядом. Фильм уже начался. Я попросила Ренату взять меня за руку, чтобы провести в темноте.

Её рука была холодной. Моя — горела.

Меня удивило то, что, когда мы сели, она не отпустила её.

Сначала я притворялась, будто следую за фильмом. Но через несколько минут отказалась от всякого намерения смотреть на экран. Я начала ласкать ей тыльную сторону ладони — медленно, осторожным большим пальцем, который понемногу становился всё смелее. Рената принимала всё без сопротивления, не двигаясь, ничего не отдёргивая, не говоря ни слова.

Её рука ответила. Она легла мне на колено с новой уверенностью и двинулась вверх по бедру без всякого разрешения. Короткая юбка открывала слишком много кожи, и каждый сантиметр её движения вырывал у меня сбитое дыхание. Это был первый раз, когда меня ласкала женщина. И этой женщиной была моя сестра.

Я жила, сгорая заживо, в костре, который сама же и разожгла.

Свободная рука, почти как в защите, нашла одну из моих грудей поверх платья, и я начала сжимать сосок, причиняя себе боль. Рената наблюдала за мной украдкой. И тогда, воспользовавшись тем, что ряд позади был пуст, она немного спустила декольте и обнажила одну свою грудь, повторяя то, что делала я.

Это была прекрасная грудь, белая в полутьме кинотеатра, с тёмным, распухшим, почти дерзким соском, направленным вперёд, потому что она чуть откинулась в кресле. Она придерживала её снизу, предлагая мне, и кровь отхлынула у меня от тела.

Я наклонилась к ней, не думая. Мой рот, жаждущий. Мои губы, ищущие. Мой язык, находящий тот чужой сосок, словно свой собственный. И когда он оказался у меня во рту, разряд так рванул из живота вверх, что мне пришлось кусать его, чтобы не закричать. Её рука уже нашла дорогу между моих ног. Сквозь тонкую ткань белья я могла отдать ей каждый толчок, каждый спазм, каждую подробность оргазма, который обрушивался на нас, как долгая, беззвучная волна. Она раздвинула мне бёдра двумя пальцами, без церемоний потёрла меня поверх мокрой ткани, а потом просунула руку под неё, касаясь моей уже распухшей, скользкой пизды, пока я отчаянно сосала её и чувствовала, как дрожь поднимается по всему телу. Когда она ввела палец между моих губ, я застонала так тихо, что едва узнала себя. Она продолжала — медленно, уверенно — до тех пор, пока я не кончила ей в ладонь, заливая её, с сердцем, колотящимся у самого горла.

Когда я перевела дыхание, Рената прошептала мне на ухо:

— Вот так ты чувствуешь с ним, правда?

Я не ответила. Не было нужды.

Ревность меня уже не волновала. Она выполнила свою работу. Теперь оставалась только суббота.