То утро, когда мой друг признался мне в правде

Морось, которая всю ночь лила на саванну, к рассвету усилилась, тяжело и настойчиво барабаня по крышам. Янтарный свет террасы и белые лампы гостиной с трудом боролись с свинцовым небом, не знавшим пощады. Холодный ветер спускался с горной гряды, пронизывал палисадники и мочил красную плитку. Эстебан Габриэль и его гость покинули террасу, втянув плечи, и укрылись в тепле гостиной.

—Совсем не понравилось, — заметил Эстебан, закрывая раздвижную дверь.

—Так уж неприятно на вкус? — отозвался Матео, проверяя, не забыл ли чего на приставном столике.

Тишина сада не совпадала с музыкой, звучавшей внутри, но слова песни в чем-то перекликались с неспешным разговором, который они вели под ледяным покровом влажности.

—Ее кисло-сладкий вкус меня удивил, и я не сумел этого скрыть. Каталина и ее родители рассмеялись, глядя на мое лицо, и, слушая их сдержанные насмешки, я решил прилипнуть к ней, даже если бы она тысячу раз пыталась меня оттолкнуть. Я хотел наказать ее по-своему: медленно соблазнить, языком и ласками, чтобы потом она думала обо мне каждую ночь и чувствовала себя исключительно моей. Но вышло наоборот.

—Ха-ха-ха! Да, мужик. Это заметно. Но как вам это удалось?

Эстебан мягко взял деревянную трубку двумя пальцами. Проверил табак в банке и поджал губы, убедившись, что его почти не осталось. Он подошел к стене у камина, где висел семейный портрет, и на миг остановился, будто набирая воздуха.

—Я вызвался проверить неисправность зажигания у того пикапа. Достаточно было поднять капот: запах горелого масла подсказал мне причину. Мое лицо дурного предзнаменования огорчило будущего тестя. Дон Эрнан признался мне на ухо — скорее от стыда перед женой и дочерью, чем по какой-то иной причине, — в наивном решении одолжить знакомому большую часть своих сбережений, которые он откладывал годами, работая дорожным инспектором. Знакомый не смог вернуть деньги и рассчитался с ним, отдав эту раздолбанную pick-up.

—Жаль. Но таковы дела. В одних ты выигрываешь, а в других проигрываешь даже рубашку, — пробормотал Матео, не сопровождая слова ни единым жестом сочувствия.

Эстебан склонил голову, без слов признал его правоту и направился в глубину столовой. Из высокого серванта он достал средних размеров фотографию и вернулся к креслу, чтобы передать ее своему любопытному гостю.

—Это та разобранная машина? Совсем не похоже! И это семья вашей жены?

—Это мои свекры, — он показал пальцем, — а те, что сидят в кузове, — сестры его уважаемой подруги.

—А Каталина?

—За камерой, разумеется. Через одиннадцать месяцев после того, как мы починили двигатель, отрегулировали трансмиссию, сменили все четыре шины и замаскировали прорехи в обивке чехлами, которые сшили сеньора Мерседес и ее старшая дочь, мы с доном Эрнаном и его подругой привели пикап в приличный вид.

—Столько времени заняла реставрация?

—Этот лимон в юбке мне здорово помогала. Сначала — нехотя, из-за недоверия. И это при том, что у моего тестя не всегда были деньги на запчасти. Не все было моей виной, но мне было все равно: по выходным, когда я выкраивал время от университета и своей должности администратора в пекарне, я наслаждался ее раздраженным обществом.

—А вы? Почему вас нет на этом фото?

—К тому времени я оформлял перевод в другой город. Мне предложили работу в пищевой транснациональной компании в Перейре.

—И вы ее бросили? Так быстро отказались от попытки ее завоевать?

—Ха-ха-ха! Конечно, нет. Я использовал это время, чтобы ослабить ее оборону. Но не думайте, что это было легко. Все у нас превратилось в игру на сближение и отступление. Со временем мы привыкли к случайным размолвкам, к тому, что косились друг на друга, когда она следила за моим ремонтом, и к тому, что я, сам того не желая, задевал ее за какие-нибудь части тела.

—Вы были с ней грубы? — спросил Матео с оттенком отвращения.

—Да что вам такое в голову пришло! Просто я никак не мог избежать того, чтобы, проходя мимо с маслянистыми костяшками, задеть ей ягодицы, держа в руках блок двигателя. Или оцарапать ей затылок щупом клапанов — от линии ее кудрявой гривы до того места, где спина меняет свое название, — и видеть, как она вся покрывается мурашками и, конечно, бесится на меня до чертиков.

—Вы двое веселились, показывая друг другу эти такие противоречивые чувства. От ненависти до любви — один шаг, верно?

—И ровно то же самое, только в обратную сторону. Как сейчас! — ответил он с теплотой и с долей горечи. — В то время мне нравилось видеть, как она подметает вход в свой дом или, без всякой нужды, моет земляной пол гаража, где я работал с ее отцом. Мы не обменивались ничем, кроме формального приветствия, но эта связь между нами была — неосязаемая, ощущаемая обоими.

Матео поднялся с кресла и подошел к мебели в глубине. Он аккуратно поставил фотографию на место и перевел взгляд на другие картины, пока Эстебан перематывал пленку своих воспоминаний.

—Мы научились прятать то, что чувствовали. С моей стороны — видеть в ней камень, на который можно опереть семейную конструкцию моего будущего. Она уже сидела у меня в нутре. Я любил ее без спешки, не показывая слишком сильной привязанности, позволяя ей задавать ритм, сдерживая желание наброситься на нее и украсть поцелуй.

Стоя спиной к хозяину, Матео улыбнулся этой исповеди, стер улыбку, прежде чем обернуться, и снова посмотрел ему прямо в глаза.

—Однажды днем я прижал ее к стене гаража. Расставил руки по обе стороны от ее головы и вдохнул ее запах, выдыхая на ее лицо жвачечным дыханием. Она не попыталась выскользнуть и не закрыла веки. Я коснулся кончиком ее носа своим, не отводя взгляда. Выплюнул жвачку в сторону и не торопился. Я говорил у ее губ, тихо, почти кусая их, чтобы ни одна другая душа в мире не услышала. Я сказал: «Вчера ночью ты мне снилась, Каталина. Мне снилось, что ты у меня вот так, в углу. Что я спускаю тебе штаны до колен и раздвигаю ноги, а потом лижу твою пизду, пока у тебя не подогнутся колени. Мне снилось, что потом ты отсасываешь мне прямо там, на коленях между моих промасленных ботинок, своим девчоночьим наглым ртом, который Бог тебе дал, пока я держу тебя за твою сраную гриву. И мне снилось, что я втыкаю тебе его целиком, до упора, чтобы ты научилась затыкаться по-другому». Я закончил и одним поцелуем проглотил ее рот.

Откинувшись на журнальный столик, Матео взял свой стакан с водкой и сделал короткий глоток. Когда он услышал продолжение, то отпил еще, уже дольше, возможно, чтобы сбить жар, поднявшийся в груди.

—Не знаю, дрожала ли она, но если и дрожала, то по двум причинам: от страха, что нас застукают, или от желания, которое она тоже не высказала словами. Я увидел, как ее ненакрашенные губы чуть приоткрылись, она испустила легкий стон, который я понял как капитуляцию, и тогда я поцеловал ее по-настоящему — с языком и с голодом. Я пососал ее нижнюю губу, прикусил ее, дышал ей прямо в рот. Я чувствовал, как ее юные груди поднимаются и опускаются у меня на груди под комбинезоном, чувствовал, как твердеют соски, хотя на них было два слоя ткани. Я сжал ладонью ее бедро и притянул таз, чтобы она как следует почувствовала, насколько я твердый из-за нее. Наш первый поцелуй. Спрятанный, запретный, но разрешенный женщиной, которая потом научилась исчезать из моих снов.

—Наконец-то сдались! Это заслуживает тоста, — и Матео поднял свою стопку агуардьенте. — За здоровье!

—И палка от метлы, которой она обычно грозила мне, выскользнула у нее из рук. Она ласково погладила мою щеку, глаза ее горели. Другая рука проскользнула через разрез моей рубашки и коснулась груди, она впилась ногтем в сосок, чтобы я уж точно понял, кто тут главный. Не отрывая наших ртов друг от друга, она дала мне коленом между ног и в конце концов толкнула меня к двери того разваливающегося pick-up. «Этот сон оставьте под подушкой, Эстебан Габриэль, — сказала она мне, — с этой бабой надо работать по-другому». И ушла своей рысцой, которую я вам сейчас опишу, покачивая задницей так, что мне хотелось, чтобы это отпечаталось у меня на сетчатке до дня моей смерти.

—Ха-ха-ха! Очень романтично. Выпью за эти прекрасные воспоминания.

—Да, очень. И очень болезненно для моих яиц, — с иронией ответил Эстебан, обеими руками хватаясь за выпуклость в промежности.

Матео расхохотался, откинулся спиной на спинку кресла и продолжил слушать.

—Эта девчонка была особенная, — продолжил Эстебан. — С самого начала она меня зацепила, потому что у нее, как у хороших колумбийских лошадей, три походки. Я это понял лишь с годами. Первая — походка «мне насрать». Громкая, ее обычное состояние. Эта небрежная манера идти, ни на что не глядя, но все замечая краем глаза. Если на нее никто не обращал внимания, она продолжала вилять этой задницей и размахивать гривой, еще более уверенная и легкая.

—Если она чувствовала опасность или то, что за ней наблюдают с другой стороны улицы, переходила на второй шаг: короткий, более медленный, но не теряя движения. Выпрямляла спину, ее юные груди становились заметнее, она втягивала живот, хмурила брови. При всей своей стройности и смуглости Каталина не могла не притягивать взгляд. Ее бедра и эта округлость двух вечных материнских наследий всегда выдавали ее с головой.

—Ха-ха-ха! Мне нравится, как вы о ней говорите. Вы ее очень хорошо изучили. А последний какой?

—Рысца «убийственного взгляда». Она включается, когда хочет понравиться. До изнеможения изящно она выносит вперед одну ногу и ставит ступню перед другой; твердо ступает, заставляет глухо отозваться каблук и переносит вперед другую ногу. Она преувеличивает покачивание бедер, синхронизирует его с движением плеч и добавляет легкий поворот головы в сторону, широко раскрывая глаза. Она позволяет своей непокорной гриве завершить представление за секунду до того, как осмотреться вокруг с белоснежной улыбкой, подтверждая, что завоевала этот маленький мир.

Матео слушал внимательно. После дружелюбной улыбки он заметил:

—С двумя первыми согласен. Я видел такие в коридорах аэропортов. Что до третьей походки, как вы понимаете, не могу судить.

—Может, вам не повезло, потому что вы его… особенный друг. Но я бы поставил вдвое против ничего, что именно так он и заполучил того другого типа.

—Особенный? — переспросил Матео и поднес сжатый наполовину кулак ко рту, чтобы прикусить сустав среднего пальца. — Ну, возможно, мне и не нужно вам это показывать. Когда я иду на охоту, я тоже использую эту же походку, только по-своему. Смелее, правда, с большим гламуром.

—Извините, я не хотел вас обидеть или дискриминировать из-за вашей сексуальной ориентации, — смущенно ответил Эстебан.

—Ха-ха-ха! Не переживайте, мужик. У меня тоже не было намерения ставить вас в неловкое положение. После стольких лет флирта и осложнений за плечами я уже очень закален. Но мне надо попросить вас кое-что уточнить. Вы ее трахнули перед тем, как бросить?

Пальцы Эстебана впились в кожу правой щеки. Он перевел взгляд на семейный портрет, висевший над камином, размышляя, стоит ли отвечать на этот слишком личный вопрос. Если солжет — сохранит образ завоевателя. Если скажет правду — предстанет перед этим незнакомцем неудачником. В конце концов он выбрал второе.

—Грех не беда, и возможностей у меня было много. Но она заслужила, своими любящими оскорблениями и гордым отстранением, все мое уважение. Я хотел сделать ее своей, конечно, но так, чтобы она любила меня до чертиков. Мне нужно было, чтобы именно она покорно отдалась мне. Я не хотел делать с Каталиной то, что делал с другими своими победами. Я был влюблен. Понимаете? Кроме того…

Затянутый паузой, Матео с силой поставил пустой стакан на стекло столика. Эстебан вздрогнул, будто его выдернули из глубин его внутреннего мира в шестнадцать квадратных метров этой гостиной.

—Извините за вмешательство. Я собирался сказать еще кое-что о вашей жене.

—Я вспомнил радостное лицо Каталины, когда отец сообщил ей, что она уже зачислена в Школу авиации. Был полдень среды, во время обеда в честь ее семнадцатилетия. Она не поверила словам дона Эрнана. Потом, держа в руках квитанцию о зачислении, подпрыгнула от радости, плача и смеясь одновременно. Я никогда этого не забуду. Ее мечта дотронуться до облаков стала реальностью.

—Но вы же говорили, что у тестя были проблемы с деньгами?

—Да. То, о чем я никому не рассказывал, потому что до вчерашнего дня мне было важно, — это сохранить в тайне договоренность между доном Эрнаном и мной. Именно я взял на себя эти расходы, чтобы его подруга могла учиться.

—Очень достойно. Я сохраню вашу тайну.

Одна маленькая деталь в этом ответе не ускользнула от Эстебана. Он не возразил. Поспешность никогда не была его сильной стороной. В конце концов, жена наверняка сама бы ему об этом сказала.

—Когда я пришел попрощаться и сказать ей, что решил, она не захотела меня слушать. Назвала меня нахлебником, вором, чертовым оппортунистом и послала к черту, подальше, аж в Патагонию. Так и вышло наше романтическое прощание.

—Черт, мужик, вот это дерьмо. Значит, вы упустили свой шанс?

—Ха-ха-ха. Не делайте такое лицо, все было не настолько плохо. Сначала это меня задело, но я ее уже знал. Под этой оболочкой показной жесткости Каталина — очень благородная женщина.

—Не знаю, как бы я отреагировал на вашем месте. Скорее всего, будучи отвергнутым, я бы ушел и не захотел больше ее видеть — из-за неблагодарности.

***

Эстебан перевернул кассету и нажал кнопку стороны «B». В гостиную полилась медленная песня. Куплет за куплетом она подтверждала двум мужчинам, что всегда будет существовать больше двух версий того, как люди воспринимаются, в зависимости от того, как они решают показывать себя миру.

—А вы что скажете? Нашли ли вы счастье, которое искали, оставив жену и сына? Стоило ли причинять столько боли?

Этот вопрос застал Матео врасплох. Карты перевернулись, и теперь уже хозяин дома хотел копаться в чужой жизни. Атмосфера стала гнетущей. Матео опустил взгляд, его пальцы застучали по краю стакана в неровном ритме. Он глубоко вдохнул и заставил себя поднять глаза.

—Люди, которые проводят слишком много времени на земле, обычно идеализируют жизнь тех, кто, как я, живет в небе. Но это нелегко. Ответственность тяжелее приключения, а суета не оставляет нам времени, чтобы по-настоящему узнать и исследовать. С годами одиночество берет верх над восторгом от путешествия. Усталость не спрашивает: она приходит и поселяется. То, что для других экзотика, для нас становится обыденным, предсказуемым. Скучным.

—Вы намекаете, что то, что случилось между Каталиной и мной, — обычная ситуация среди вас, пилотов, в ваших отношениях?

—Мужик, Эстебан, я не знаю. Я не знаю вашу интимную жизнь. Только вы, выслушав мою, сделаете свои выводы. Может, я сейчас перескажу вам свою историю разрыва?

—Разумеется. Я слушаю.

—Было начало июня. До нашей годовщины оставалось тридцать дней. Я возвращался домой после почти двух недель отсутствия. Прибыл рано, как раз когда Вероника готовила обед для себя и моего сына Андреса. Я не предупредил. Мог, но мне не хватило смелости. В кухне было душно — из-за пара от трех кастрюль на плите или из-за начала сухого сезона. Это был я и тяжесть моей вины.

Для Эстебана сцена обрела неожиданную интенсивность. Воссоздавая ее в уме, он почти видел каждый напряженный жест и ему казалось, что он слышит прерывистое дыхание, создававшее саспенс. Возможно, это была та же дрожь, которую его жена запечатлела в первых строках, вырванных из собственного дневника.

—Между нами установилось невидимое, но ощутимое напряжение. Оно сдавило ей грудь. Она настолько удивилась, увидев меня, что я почти украл у нее воздух. Вероника положила на доску помидоры и лук, выпустила нож, вытерла руки о фартук и скрестила их на груди. Она не распахнула их, как сделала бы месяцами раньше, чтобы встретить меня. Мое молчание подсказало ей, что что-то не так. Из моих губ вырвалось лишь «привет». Ее круглые глаза сузились, и, собравшись с духом, она стала искать ответы на моем лице. Наткнулась на трусливое молчание.

—«Мне нужно, чтобы ты сказал, что происходит», — воскликнула она, шагнув ко мне. — «Ты уже не тот».

—Я избегал смотреть ей в глаза. Уводил взгляд в пол. Губы разошлись, пытаясь выговорить хоть что-то, но ничего не вышло. Я опустил плечи. Я слышал, как она вздохнула, и я тоже, словно мы были скоординированы, смирившиеся и теряющие силы, чтобы удерживать супружескую ложь, измотавшую нас до самого нутра.

Эстебан почувствовал жалость и налил ему еще немного водки в высокий стакан, а себе — чуть больше агуардьенте в рюмку.

—«Вероника, я… не знаю, как объяснить», — пробормотал я, срывающимся голосом. Я сказал ей, что все эти годы пытался заставить себя почувствовать нечто более глубокое, нечто такое, что просто не могло течь так, как я хотел. Этот комментарий пронзил ее, как нож.

—«Заставить себя?» — недоверчиво повторила она. — «Что ты имеешь в виду?».

—«Папа!» — крикнул мой сын, увидев меня рядом с матерью, не понимая напряжения, висевшего в воздухе. Запах еды смешивался с неизвестностью. Андрес уже не был тем девятилетним или десятилетним малышом, но меня мучила мысль о том, какой будет его реакция, когда он узнает. Он умный парень, любопытный, увлеченный. Учится на мехатронного инженера в другом городе. Я улыбнулся ему в ответ, но его взгляд уже скользнул к Веронике, которая в этот миг сжимала деревянную ложку сильнее, чем это было нужно. Она глубоко вдохнула, будто ей требовался горячий воздух, чтобы успокоить вихрь мыслей. Мой сын, не понимая молчания, подбежал и обнял меня.

По всей коже Эстебана пробежала дрожь, так что поры встали дыбом. Он подумал, что, должно быть, почувствовал бы его «коричный комочек», столкнувшись лицом к лицу с дочерью, выходящей из того мотеля, обнявшись со своим любовником; и в последующие дни, лгавший ей после каждой ласковой улыбки, после утренних поцелуев, вечерних объятий и ночного секса, неся на себе груз вины до этого нового настоящего.

—«Я скучал по тебе, папа», — сказал Андрес голосом того, кто и не подозревает о расставаниях. Моя жена повторила это, но уже в тщательно выверенном множественном числе. Вероника первой нарушила холод: «Ты не предупредил, что придешь так рано». Она сказала это ровным голосом, словно репетировала эту фразу тысячу раз до моего возвращения.

—Андрес оставался счастливым, вцепившись в мое предплечье. В какой-то момент я решил, что он попросит моего мнения о проекте для университета — о чем-то, связанном с протезами для людей, подрывающихся на минных полях. Но дело было в другом. «Папа, поможешь мне с самолетом, который мы строим? Может, наконец закончим его до того, как ты снова уедешь!» Я долго не мог отреагировать. Этот деревянный самолет я подарил ему на одиннадцатый день рождения.

—Да, Эстебан, такова жизнь. Она бьет тогда, когда меньше всего ждешь. Сколько раз я взлетал, не оглядываясь? Сколько раз я думал, что мои отсутствия — это меньшее зло?

Матео поднялся, подошел к кухонной стойке, бросил в стакан еще несколько кубиков льда, чтобы охладить водку, и вернулся, остановившись прямо у начала ковра.

—«Конечно, чемпион, скажи, что тебе нужно». Мой сын побежал в свою комнату за заброшенным проектом, не замечая взгляда, который мать не сводила с меня. Между нами воцарилась долгая тишина. Потом Вероника сказала мне с таким спокойствием, которое вовсе не отражало бушующий внутри ураган: «Почему сегодня?».

—Я замешкался и по-идиотски спросил: «Что?» Она вернула мне это: «Почему ты решил появиться без предупреждения? Почему именно сегодня, в это время?». Я опустил взгляд к столу, к тарелке с наполовину разложенной едой, к приборам, накрытым на двоих, и посередине — к тонкой хрустальной вазочке с одинокой орхидеей-бабочкой. Я об этом забыл.

—«Четвертое июня». Голос Вероники был приглушенным, но твердым. За тридцать дней до нашей годовщины. Это был ее способ напомнить мне о годах, которые мы должны были прожить вместе, и о времени, которое вот-вот должно было для нее погаснуть.

Матео сглотнул. В его памяти ожили мимолетные сцены: торопливые звонки из аэропортов, обещания скорого возвращения, которые никогда не приходили вовремя. Но среди всех этих фрагментов один встал перед ним с жестокой ясностью слайда, подсвеченного изнутри. Панама, какой-то обычный четверг августа, почти десять лет назад. Обратный рейс в Боготу отменили из-за грозы над Дариеном, и авиакомпания поселила их в отеле в банковском районе, с видом на канал и кондиционером на всю мощность. Он рассказывал это Эстебану тихим голосом, как человек, просящий разрешения обнажить душу.

—Я спустился в бар в лобби, потому что в номере задыхался. На мне еще была форма, развязанный галстук, рубашка с двумя расстегнутыми пуговицами. Я сел в конце стойки и заказал двойную водку со льдом. Через несколько минут один тип занял место двумя табуретами дальше: высокий, лысый, с седеющей бородой, в льняной рубашке цвета слоновой кости, расстегнутой ровно настолько, чтобы открыть широкую, волосатую грудь. Он заказал бармену то же, что пил я, не переставая смотреть на меня.

—«Пилот, да?», — сказал он мне с бразильским акцентом, указывая на вышитые крылья на лацкане. «Видно», — ответил я ему с едва заметной улыбкой. «Рафаэль. Портовый инженер. Приехал следить за работами на новом шлюзе». Мы обменялись еще парой фраз, и больше почти ничего говорить не пришлось. В его глазах, Эстебан, я прочитал то, в чем сам себе отказывал годами. В моих глазах он прочитал ровно то же самое. Вторую порцию мы допили без спешки. Рафаэль положил купюру на стойку, поднялся и пошел к лифтам, не оглядываясь, зная, что я за ним последую. И я последовал.

Эстебан его не прерывал. Он понял, что этому человеку нужно выговорить воспоминание, как выдавливают абсцесс.

—Как только дверь номера захлопнулась, Рафаэль прижал меня к стене в прихожей, вонзил руку мне в волосы и без всяких прелюдий проглотил мой рот. Я отвечал ему с большим голодом, чем он мне. Я чувствовал, как борода царапает мне лицо, как толстый язык ищет мое нёбо, как вкус водки смешивается с теплым дыханием бразильца. Вторая рука сползла мне по груди, расстегнула последние пуговицы рубашки и зажала один сосок между большим и указательным пальцами. Он выкрутил его, вырвав у меня хриплый стон, и я сам не понял, откуда он взялся, потому что за двадцать лет Вероника ни разу не заставляла меня стонать вот так, и я сам ей этого не позволял.

—«Сколько уже тебе не делали по-настоящему хорошо, пилот», — прошептал Рафаэль мне в ухо, и это не было вопросом. «Никогда не делали по-настоящему хорошо», — ответил я ему, и это была самая чистая правда, которую я произнес за два десятилетия. Он улыбнулся очень белыми зубами, провел рукой по моему животу и сжал выпуклость поверх синих брюк формы. Член у меня был твердый, Эстебан, твердый как никогда за последние годы, упирался в ткань с такой срочностью, что меня самого это удивило. Рафаэль одной рукой расстегнул мне ремень, опустил молнию и засунул пальцы в боксеры, сразу обхватив мой член, без церемоний. Я откинул голову к стене и закрыл глаза.

—«Смотри на меня», — приказал он, сжимая мне подбородок. Я открыл глаза. Он держал меня за член, медленно оттягивая крайнюю плоть, с выверенной силой, вызывавшей у меня мелкие спазмы в бедрах. «Хочу, чтобы ты видел, кто тебя трогает. Хочу, чтобы ты завтра вспомнил это лицо в кокпите, когда будешь взлетать и думать о сперме, которую я оставлю у тебя внутри». Я сглотнул и кивнул. Рафаэль нагнулся, не отпуская моего члена, стянул мне брюки и боксеры одним рывком до щиколоток и, без предупреждения, взял его целиком в рот. Он проглотил его до самого основания, уткнувшись носом в волосы на лобке, с открытым горлом, словно оно для этого и было создано. Я сжал кулаки у стены, чтобы не завыть.

Эстебан хмыкнул, испытывая неловкость и одновременно завороженность. Он налил себе еще один палец агуардьенте и ничего не сказал.

—Рафаэль знал, что делал, Эстебан. Он сосал мне член медленными, глубокими всасываниями, отстранялся до самого кончика, чтобы облизать головку плоским языком, и снова заглатывал его до основания. Свободной рукой он ласкал мне яйца, сжимал их тренированным движением, вымеряя, сколько может мне дать, не заставляя меня кончить раньше времени. «Если продолжишь, я сейчас кончу», — прохрипел я с сорванным голосом. Он отстранился, оставив мой член блестящим от слюны и пульсирующим в воздухе. Он поднялся, схватил меня за запястье и потащил в спальню.

—Кровать была огромная, с натянутыми белыми льняными простынями. Он сорвал с меня рубашку одним рывком, не заботясь о пуговицах, стянул и брюки с ботинками. Я оказался обнажен посреди комнаты, а желтый свет лампы подчеркивал блеск пота на груди. «Теперь ты мне», — сказал он. И начал раздеваться сам, не торопясь. Он снял льняную рубашку, обнажив мускулистый загорелый торс. Одним движением стянул брюки и трусы. Член у него был толстый, короче моего, но массивный, с широким головкой и набухшими венами, поднимавшимися по стволу.

—Я опустился перед ним на колени, не дожидаясь просьбы. Я погладил его бедра раскрытыми ладонями, понюхал его пах, лизнул линию, идущую от пупка. Когда я взял его член и сунул его себе в рот, Эстебан, по всей моей спине пробежала дрожь. Это был первый раз, когда я сосал член мужчине с уверенностью, что делаю именно то, чего хочу, без вины, без притворства, без тени Вероники, давившей на меня сверху. Я пососал его головку, стал заглатывать его понемногу, испытывая свои пределы. Рафаэль схватил меня за голову обеими руками и сначала задал мягкий ритм, потом все глубже. «Вот так, пилот. Проглоти мой член. Вот так, всей пастью. Смотри, как ты его жрешь».

—Я почувствовал на языке солоноватый вкус предсеменной жидкости и мне понравилось. Мне понравилось все: текстура, вес, запах чистого мужского тела, то, как Рафаэль дергал меня за волосы, когда хотел, чтобы я расслабил горло. Я сосал его член с запавшими щеками, пока он не отстранился, тяжело дыша, и не поднял меня с пола, схватив под мышки. «Лицом вниз. На кровать».

—Я подчинился. Устроился на краю, прижав грудь к матрасу и стоя на коленях на полу, подставив ему задницу. Рафаэль облизнулся, развел мне ягодицы большими пальцами и плюнул мне на анус. Он провел языком целиком от промежности до копчика, спокойно, наслаждаясь. Потом он вонзил кончик языка в отверстие, водя им кругами и размягчая меня. Я вцепился в простыню обеими руками, Эстебан. Никогда в жизни мне такого не делали. Удовольствие вырвало у меня длинный, почти непристойный стон, заполнивший комнату. «Не замолкай», — сказал он между облизываниями. «Кричи, стены тут толстые. Кричи как хочешь».

—Он еще долго вылизывал мне задницу, пока не оставил ее мокрой и пульсирующей. Потом поднялся, достал с прикроватной тумбочки флакон смазки и презерватив. Надел его на член с ловкостью человека, сделавшего это тысячу раз, налил себе на пальцы порядочно геля и ввел их мне: сначала один, потом два, терпеливо двигая ими внутри. «Расслабься. Откройся мне, я войду медленно». Когда он прижал головку к анусу и толкнул, я стиснул зубы и опустил голову. Меня обожгло. Сначала жгло очень сильно, но жжение превратилось во что-то иное — в горячий рывок, который прошел по позвоночнику до самого затылка. Рафаэль входил в меня по миллиметру, давая время, пока не вошел весь целиком, а его яйца не прижались к моим ягодицам. «Теперь ты полон мной, пилот. Чувствуешь?» — «Да», — прохрипел я, уткнувшись лицом в простыню.

—Он начал трахать меня ровными, все более глубокими толчками, крепко держа меня за бедра. Звук бьющейся друг о друга кожи наполнил комнату. Я раздвинул ноги как мог, выгнулся, подставился. Мне нравился вес бразильца сверху, широкая ладонь, прижимавшая мой затылок к матрасу, жаркое дыхание в ухе, пока он трахал меня все отчаяннее. В какой-то момент он спросил, чисто в игре dirty talk: «Ты так же ебал Веронику, пилот? Так же ее трахал?». «Нет», — ответил я, честно даже в этом. «Я никогда не трахал ее так. Никогда». «Тогда наслаждайся как следует. Это все для тебя».

—Он отымел меня на четвереньках, потом на спине с поднятыми на его плечах ногами, и наконец лег на спину и попросил меня сесть на него сверху. Я медленно оседлал его, насаживаясь на толстый член, и начал покачиваться вверх-вниз, упираясь руками в волосатую грудь бразильца. Рафаэль смотрел на меня снизу вверх, полуоткрыв рот, одной рукой сжимая мой член и дергая его в ритме моей задницы. «Кончи на меня», — попросил он. — «Хочу, чтобы ты кончил мне на грудь». У меня свело живот. Я ускорил движения, стонал без стыда и через несколько секунд кончил горячими струями, которые испачкали ему торс от пупка до шеи. Он издал хриплый довольный смешок, схватил меня за бедра и закончил меня трахать быстрыми, короткими толчками, пока сам не вздрогнул с гортанным стоном и тоже не излился в презерватив, с членом, вбитым глубоко в мою задницу.

Матео умолк, провел рукой по затылку. Эстебан не торопил его. Снаружи дождь усилился и бил по стеклам так, будто хотел ворваться внутрь.

—Мы остались так еще на минуту, не двигаясь, тяжело дыша, Эстебан. Я повалился рядом с Рафаэлем, дрожа ногами и чувствуя, как сердце бьется в висках. Он обнял меня сбоку, провел ладонью по груди, поцеловал в плечо. Мы не говорили. Нечего было сказать. Я проснулся на рассвете под гул кондиционера, он спал рядом, с приоткрытым ртом, с бородой, прилипшей к подушке. Я встал, не производя ни звука, оделся в то, что осталось от разорванной рубашки, и вышел из номера, не оставив записки. Я прошел по ковровому коридору в свой номер, залез в душ и стоял под горячей струей, пока вода не остыла. Вышел, вытерся, сел на край пустой кровати. И только тогда, с мокрыми от воды волосами и телом, все еще уставшим от случившегося, я позволил себе заплакать. Не из-за Рафаэля. Не из-за удовольствия. Я плакал, потому что с жестокой ясностью понял: я больше никогда не смогу лгать самому себе.

Эстебан опустил взгляд в глубину своей рюмки. Эта исповедь легла на него тяжелее предыдущих. Он понял, почему выпуклость, которую Матео носил в груди, не исчезла ни со временем, ни с расстоянием. Он молча налил ему еще водки. Эхо того панамского отеля напомнило Матео, что уже тогда он терял нечто такое, за что никогда не пытался удержаться достаточно крепко.

—Вероника уже не смотрела на меня с упреком, а с усталостью. Тем утомлением, что выходит за рамки недосыпа. Усталостью от ожидания, от понимания, от прощения без малейшей отдачи. А мой сын вернулся бегом, держа недостроенный бальсовый самолет. «Вот он, мне нужна твоя помощь, чтобы приклеить крылья». Я натянуто улыбнулся и осторожно взял самолет. Держал его между пальцами, будто это была метафора моей собственной жизни. Хрупкой, незавершенной, готовой сломаться, если обращаться с ней неаккуратно.

—Когда мы приклеили детали, Вероника погладила Андреса по голове и с мягкой улыбкой попросила поставить самолет на солнце, чтобы клей быстрее высох. «Иди займись своими делами, дорогой, нам с твоим папой нужно поговорить». Мой сын послушался без возражений и оставил нас одних.

—Сначала она ничего не спрашивала. Просто смотрела на меня, ожидая. Я почувствовал, как грудь у меня сдавило. Я снова и снова репетировал в голове фразы, но перед этой такой спокойной женщиной каждое слово застревало в горле. «Я…», — начал я и замолчал. Я медленно выдохнул, прежде чем попробовать снова. «Я всю жизнь бежал, Вероника. Всю мою жизнь». Она не отреагировала сразу, но взглядом потребовала, чтобы я продолжал. «Я бежал от того, кто я есть на самом деле, и от того, что всегда знал».

—Напряжение на ее лице сменилось чем-то иным. Она подарила мне жест понимания, но я также уловил ее боль. Наконец я нашел в себе мужество сказать это. «Вероника, я гомосексуал».

Слова повисли в воздухе, освобожденные и в воспоминаниях того момента, и в теплом пространстве гостиной, неся на себе одинаковый груз. Эстебан поднял рюмку агуардьенте.

—Пью за вас и за вашу болезненную смелость. Это, должно быть, было очень жестко. За здоровье!

—Спасибо, но все поздравления — только ей. Вероника на мгновение закрыла глаза. Она не отреагировала удивлением. Она уже чувствовала это в самой глубине своего существа — по моим долгим отсутствиям, по тому, как мало я старался холодными ночами, по тем страстным звукам, которые никогда не были до конца естественными. Но услышать это вслух… это было другое.

—«Я всегда это знала», — прошептала она тонким, почти ангельским голосом. И посмотрела мне прямо в глаза, чтобы прояснить то, что зависло в воздухе. «Мне просто нужно было, чтобы это сказал ты».

—Как видите, Эстебан, я никогда не хотел причинить им боль. Ни ей, ни моему сыну. Поэтому я и продолжал лгать. Я думал, что если смогу отодвинуть это на время, на достаточное время, и если буду стараться еще сильнее, то смогу стать кем-то другим и любить ее как настоящий мужчина.

Матео вздохнул, прежде чем снова сделать глоток. Он вновь почувствовал ту смесь облегчения и страха, которую дает признание. Облегчение — потому что ему больше не нужно было нести секрет перед мужем своей подруги. Страх — потому что, сам того не желая, он понимал: это и дальше будет ранить.

Продолжение следует…