В ту ночь женщины в деревне остались одни

Я не ступала в Робледильо шесть лет. Вернулась на Ночь Прях не из ностальгии и не ради матери — которая с 2021 года покоится на кладбище на холме, — а потому, что кузина Адела настойчиво уговаривала меня по телефону, пока я не пообещала в один февральский пятничный день сесть за руль.

— Тебе это пойдёт на пользу, Мартa. Одна ночь среди женщин. Здесь внизу всё по-прежнему.

И правда, всё оставалось прежним. Деревня съёжилась между двумя голыми холмами, с тёмными каменными домами и сланцевыми крышами, блестевшими от инея, и площадью с железным фонтаном, где в детстве я до щиколоток промачивала обувь. Изменилось только я. Так мне казалось, пока я не увидела её.

Лусия стояла у двери Дома Совета, в красной мантилье и с волосами, собранными так же, как она носила их в школе. С девяти до восемнадцати мы делили одну парту. Потом я уехала учиться в Саламанку, она осталась, и с тех пор прошло почти десять лет.

— Марта. — Её голос прозвучал громче, чем она сама хотела. — Мне не сказали, что ты приедешь.

— Хотела сделать сюрприз Аделе.

Мы неловко обнялись, будто кости забыли своё место. От неё пахло дровами и чем-то более сладким, что я не смогла определить.

— А твой муж? — спросила я.

Что-то закрылось у неё на лице.

— Рамон дома с детьми. Сегодня наша очередь.

Ночь Прях так и проходит с тех пор, как существуют воспоминания. Раз в год, в самую зиму, мужчины деревни уходят к себе домой, где их ждёт готовый ужин и растопленный камин, а женщины занимают площадь, пока им самим не захочется вернуться. Ни мессы, ни кюре, ни прописанных правил. Только горячее вино, каштаны, песни и костёр, который горит до рассвета.

Мать впервые взяла меня туда, когда мне было шестнадцать. Помню, той ночью я видела, как жена ветеринара засунула руку под юбку жене врача в темноте под навесом, а на следующий день мать, с невозмутимостью, с какой объясняют фазу луны, сказала мне, что в эту ночь каждая ищет то, чего ей не хватает весь остальной год. Тогда я не придала этому значения. Значение этому придал мой пизда, двенадцать лет спустя.

***

К десяти вечера на площади было уже больше сорока женщин. Костёр пылал высоко, и бутылки передавали из рук в руки, не спрашивая разрешения. Адела таскала меня из кружка в кружок, знакомя с новым поколением — с теми, кому было чуть за двадцать и кто уже растил детей.

Лусия то появлялась, то исчезала на периферии моего взгляда. Каждый раз, когда я видела, как она улыбается, улыбка держалась на секунду меньше, чем следовало. У неё было двое маленьких детей, как шепнула мне на ухо Адела, и муж, которого в деревне уважали за его сдержанность и больше ни за что.

— Она грустная, — сказала я.

— Она уже много лет грустная, — ответила Адела. — Этот Рамон не трахает её с тех пор, как родился второй, подписываюсь. Но сегодня она пойдёт в весёлую сторону, вот увидишь.

Асунсьон, матриарх, сделала первый официальный глоток после одиннадцати. Ей семьдесят восемь, она носит чёрное с тех пор, как овдовела, и командует в этой деревне больше, чем мэр. Она взобралась на каменный приступок и подняла бокал.

— За тех, кто есть, — сказала она, — и за тех, кого уже нет. За тех, кто вышел замуж по любви, и за тех, кто не совсем. За всех вас, дочки мои.

Мы выпили. Женщина, чьего лица я не узнала, запела старую коплу, из тех, что моя бабка напевала, никогда не допевая до конца, и к её голосу одна за другой стали присоединяться другие. Лусия пела, ни на кого не глядя, уставив глаза в угли, а я смотрела на неё, не понимая, почему мне так трудно отвести взгляд.

— У тебя что-то есть, — сказала я, подойдя к ней с только что наполненным стаканом.

— Что именно?

— Ты поёшь так, будто тебе больно.

Она не сразу ответила. Взяла стакан и сделала длинный глоток. Когда опустила его, у неё дрожала рука.

— Не спрашивай меня сегодня, Марта. Если спросишь, я тебе всё расскажу, а завтра пожалею.

— Тогда не спрашиваю.

Она наконец-то по-настоящему улыбнулась. Так ей шла эта улыбка.

***

После полуночи праздник изменил тон. Пилар, хозяйка табачного киоска, стала говорить слишком громко. Она прожила с мужем двадцать три года и, по её словам, девятнадцать из них скучала в постели.

— Он вставляет, кончает за четыре толчка и засыпает, — сказала она, не понижая голоса. — Девятнадцать лет так. Я уже сама себе дрочу в ванной, и на том спасибо.

Мерседес, молодая вдова, рассмеялась и сказала, что ей хотя бы некого разочаровывать, что вот уже три года она ебёт вибратор из ящика с трусами, и он ни разу её не подвёл. Другая женщина, которую я не знала, тихо сказала, что с мужем никогда не знала, что значит по-настоящему кончить, что всё время только притворялась, с самой свадебной ночи.

— Кончить от чего? — спросила Инес, двадцатилетняя девушка, впервые присоединившаяся к костру.

Хохот, ответивший на этот вопрос, длился целую минуту. Асунсьон со своего угла посмотрела на неё с нежностью.

— Дочка моя, если тебе приходится спрашивать, значит, ты ещё ни разу в жизни не кончала как следует. А если ещё не кончала, ищи того, кто научит тебя языком, но не жди, что это будет мужчина: большинство из них даже не знают, где у тебя клитора.

Лусия рядом со мной тихо рассмеялась. Я почувствовала, как её рука коснулась моей, а потом не коснулась. А потом коснулась снова, уже нарочно. Подушечка её пальца скользнула по внутренней стороне моего запястья и остановилась ровно там, где мой пульс меня выдавал.

— Пойду за вином, — сказала она.

— Я с тобой.

Дом Совета был распахнут настежь. Общее вино хранилось в маленьком погребе в конце коридора, в холодной каменной комнате, где бутыли стояли на деревянных полках. Мы спустились по двум ступенькам, и шум площади превратился в далёкий гул. Дверь не закрылась до конца: осталась приоткрытой, пропуская жёлтую полоску света от костра.

Лусия взяла бутыль и поставила её на скамью. И не двинулась обратно.

— Марта.

— Да?

— Ты почему уехала из деревни?

— Потому что я задыхалась.

— Понимаю.

Она опёрлась о полку. Жёлтый свет падал ей на половину лица, а вторую оставлял в тени. На шее у неё резко выступала вена, и я с удивлением поймала себя на том, что смотрю на неё, представляя язык на этом месте.

— Ты знаешь, что такое, — спросила она, — десять лет хотеть оказаться в другом месте и не мочь? Ты знаешь, что такое ложиться каждый вечер рядом с человеком, который касается тебя так, будто стирает с тебя грязь, и сдерживать крик?

— Я знаю это наоборот. Я уехала и до сих пор не знаю, стоило ли оно того.

— А я осталась и знаю, что нет. Уже три года я ни с кем не кончала, Марта. Три.

После наступившей тишины не было неловкости. Это была тишина-предупреждение. Я сделала шаг к ней, не решая, а она не отступила ни на шаг.

— Лусия.

— Марта.

— Мы не будем этого делать.

— Нет.

И мы это сделали.

***

Первый поцелуй был таким медленным, что больше походил на эксперимент. Я коснулась кончиками пальцев её щеки, не нажимая, и она наклонила лицо, подставляясь моей ладони ещё до того, как я успела шевельнуться. Её губы были холодными снаружи и горячими внутри, и на вкус они были как сладкое вино этой ночи. Я разомкнула ей рот языком, и она ответила, сосая его так, будто несколько лет мучилась от жажды, поворачивая голову, чтобы углубить поцелуй, с влажным звуком между зубов, от которого у меня дернуло прямо в промежности.

— Я годами думала об этом, — сказала она, когда мы остановились перевести дыхание. — С тех пор как ты вернулась прошлым летом на похороны твоей матери. Я ложилась рядом с Рамоном и представляла твой рот, Марта, твой рот вот здесь, внизу. И касалась себя молча, чтобы он не услышал.

— Чёрт, Лусия.

— Я не позволяла себе этого думать, — соврала я, потому что позволяла, в Саламанке, не одну ночь, одна, с рукой между ног.

— Тогда думай сейчас. И делай.

Я снова поцеловала её — уже без медлительности первой попытки. Левой рукой я удержала её затылок, а правой позволила скользнуть вниз по мантилье, пока не нашла изгиб талии. Под шерстью её тело отзывалось на каждый вдох, вжимаясь в моё в немом вопросе. Я вдавила пальцы в плоть её бока, и она издала глухой стон мне в рот.

Не отступай. Не этой ночью.

Лусия мягко толкнула меня к дальней стене, где тень была гуще. Не переставая целовать, она сняла с меня куртку, и я позволила ей это. Когда её руки добрались до моей талии под рубашкой, я дёрнулась не от холода, а по привычке, от неожиданности прикосновения, которое моя кожа уже забыла.

— Холодно? — прошептала она.

— Нет. Другое.

— Знаю.

Я откинула её мантилью. Под ней был свитер с высоким воротом, а под свитером — тело, которое я помнила, никогда не видев его обнажённым: фигура, узкие плечи, то, как она дышит, когда сосредоточена. Я подняла свитер, обнажив грудь в белом хлопковом лифчике — простом, домашнем, и всё же самом возбуждающем, что я видела за долгое время. Сквозь ткань отчётливо проступали твёрдые соски, две тёмные точки, просящие рта.

— Мне даже не пришло в голову надеть что-нибудь красивое, — тихо рассмеялась она.

— И не надо. Так у меня ещё сильнее встаёт.

Я стянула с неё лямку двумя пальцами, потом вторую, и вытащила груди из лифчика резким движением вниз, уложив их поверх хлопка, как на поднос. Они были меньше, чем я представляла, белые, с розовыми, очень стоячими сосками. Я прижала губы к впадинке под ключицей и оттуда стала спускаться, измеряя каждый сантиметр по шуму её дыхания. Когда я коснулась соска языком, звук, сорвавшийся у неё из горла, был таким сдержанным и таким точным, что я поняла, о чём Асунсьон говорила час назад.

Я взяла сосок целиком в рот, втягивая его до нёба, прикусывая зубами, пока Лусия не вцепилась мне ногтями в затылок. Потом перешла на другой и проделала то же самое, потягивая его, сплёвывая, снова засасывая, а свободной рукой сжимая вторую грудь, пока она не покраснела. Лусия выгибалась у камня и тяжело дышала сквозь стиснутые зубы.

— Марта, я сейчас с ума сойду, — прошептала она. — Блядь, соси их, соси сильнее.

Вот. Вот чего не хватало.

Мои руки действовали сами. Я задрала ей юбку до бедра и нашла ногу, кожу, тёплую от шероховатого трения, а выше — резинку чулок, а потом влажный хлопок трусов. Они были насквозь мокрые, так что разрез её пизды угадывался сквозь ткань. Лусия посмотрела на меня и один раз кивнула, не говоря ни слова, и этого было достаточно, чтобы я поняла, что мне позволено. Я отвела трусы в сторону пальцем и обнаружила её уже готовой, опухшей, текучей, пульсирующей под моими пальцами так, будто она годами ждала, чтобы кто-то спросил, жива ли она ещё. Мокрые волосы липли к подушечке пальца, а запах — тёплый, кислый, интимный — поднимался мне прямо к губам.

— Медленно, — прошептала она.

— Медленно.

Я изучала её, как заучивают наизусть. Сначала два пальца — без проникновения, по краю губ, вверх к твёрдому клитору и обратно, а она, опершись о каменную стену, удерживала себя одной рукой за моё плечо, другой — за полку. Я надавила подушечкой среднего пальца на клитор, медленно вращая круги, и Лусия запрокинула голову, ударившись о дерево. Её лицо несколько раз меняло гримасу, пока не нашло выражение, которого я не знала: смесь смеха, печали и чего-то более глубокого, чему не было имени.

Когда я наконец вошла в неё двумя пальцами, это во многом сделала она сама — раздвинула ноги, чтобы принять то, что предлагала моя рука, подала бёдра вниз, чтобы вобрать их целиком. Она была такой мокрой, что внутри послышался звук, влажное, непристойное хлюпанье, от которого у меня рефлекторно сжались бёдра. Её стон был таким коротким и таким чистым, что мне пришлось стиснуть зубы, чтобы не ответить своим.

— Марта, — сказала она, — блядь, Марта, глубже, чёрт, глубже.

— Я здесь.

— Пожалуйста, не останавливайся. Не останавливайся.

Я не останавливалась. Я ввела третий палец, и она зашипела сквозь зубы, прикусывая губу, раскрываясь ещё шире. Я прижала её к стене другим плечом, с лбом, упёртым в её шею, и двигала её в ритме, который сама же она задавала бёдрами. Я загнула пальцы внутрь, ища ту губчатую часть на потолке пизды, и когда нашла, Лусия сложилась вперёд, будто её свело судорогой.

— Там, там, там не останавливайся, сука, там.

Я опустилась, не вынимая пальцев, и встала на колени на холодный камень. Подняла ей одну ногу и закинула к себе на плечо, а свободной рукой полностью отодвинула трусы. Её раскрытая пизда блестела в жёлтом свете, розовая, влажная, с моими пальцами, всё ещё вонзёнными внутрь. Я провела языком снизу вверх, пробуя её на вкус, и Лусия содрогнулась, прижимая мне голову к себе обеими руками.

— О, Боже, Марта, о Боже, о Боже.

Я посасывала её клитор губами, втягивая, потягивая его, и одновременно продолжала двигать пальцами внутри, снова и снова попадая в то губчатое место. Она начала трахать мне лицо без всякого контроля, толкаясь бёдрами вперёд, растираясь о мой рот, глаза у неё были закрыты, рот открыт, и время от времени она роняла какое-то недосказанное слово — наполовину имя, наполовину ласковое ругательство.

— Я сейчас кончу, Марта, я сейчас кончу, не отпускай, не отпускай, блядь.

Когда она кончила, это случилось почти беззвучно: она так сильно прикусила кулак, что я решила, будто она до крови его раздерёт, а всё её тело резко сжалось у меня на лице, и пизда вокруг моих пальцев задымилась длинными, густыми спазмами. Я почувствовала тёплую струйку на запястье, а она, дрожа, обмякла надо мной, опираясь на мою голову, словно без меня упала бы. Впервые за много лет она вспомнила, что существует.

Я медленно вытащила пальцы — блестящие — и слизнула их, глядя на неё. Она издала звук на грани смеха и плача.

Потом мы ещё немного постояли неподвижно, она уткнулась лицом мне в плечо, я дышала её волосами. Сквозь приоткрытую дверь доносились с улицы коплы, смех, потрескивание костра. Нас пока никто не искал.

— Марта.

— Да?

— Я хочу тебя съесть. Я всю ночь представляла, какая ты на вкус.

— Тогда съешь.

Мы поменялись местами. Это она прижала меня к полке и опустилась на колени на мантилью, упавшую на пол. Неловкими руками расстегнула мне джинсы, стянула их до щиколоток вместе с трусами, и я осталась с задом, прижатым к холодному дереву, и дрожащими от ожидания бёдрами. Она подняла лицо, чтобы посмотреть на меня, с полуоткрытым ртом и блестящими глазами, и только тогда раздвинула мне ноги обеими руками.

— Ты вся мокрая, — сказала она.

— Я уже несколько часов такая по твоей вине.

Она медленно лизнула меня — с тем же вниманием, с каким моя бабка вдевает нитку в иголку. Первый проход был один, длинный, плоский, снизу вверх, и он пронзил меня всю. Потом она начала посасывать губы по одной, покусывая их, раздвигая пальцами, чтобы проникнуть языком глубже. Когда она нашла клитор, остановилась там и работала по нему кончиком языка быстро, короткими flick, и мне пришлось вцепиться в край полки, чтобы не рухнуть.

— Чёрт, Лусия, вот так, вот так, не останавливайся.

Она засунула язык внутрь, как можно глубже, и долго трахала меня им, одновременно пальцами продолжая тереть клитор. Потом снова поднялась выше и взяла меня всю в рот, открытым, шумным, без стыда, заглатывая всё, что я ей давала. Она ввела два пальца, потом три, и загнула их так же, как я загибала ей, ударяя в то место, пока у меня не возникло ощущение, будто пол уходит из-под ног.

У неё были годы воображения и руки, знавшие, чего хотят, а мне хватило закрыть глаза и позволить этой ночи, впервые, занять всё пространство, которое я ей оставляла. Я вонзила пальцы ей в волосы и вдавила её лицо в себя, двигая бёдрами навстречу её рту без малейшего стыда. Я чувствовала, как язык работает мне по клитору, как пальцы входят и выходят с влажным звуком, и тёплое дыхание у бёдер.

— Я кончаю, Лусия, я кончаю, не убирайся.

Когда я кончила, это тоже произошло почти в тишине: я прикусила шерсть спустившегося мне на плечо свитера, чтобы не закричать. Оргазм поднимался у меня от ступней до темени, волнами сжимая пизду вокруг её пальцев снова и снова. Она не отстранилась, осталась там, мягко вылизывая меня, пока я дрожала, пока я не оттолкнула её лицо, потому что уже не выносила прикосновения.

Она медленно поднялась, с блестящим ртом, и поцеловала меня. Поцеловала меня с собственным вкусом на моих губах и тихо рассмеялась мне в ухо, как смеются над старой шуткой, которую наконец-то кто-то понял.

— Ты на вкус такая, как я и думала, — сказала она.

— Как какая?

— Как всё, чего мне не хватало.

Мы оделись медленно, с приглушённым смехом, поправляя друг другу одежду. Я вытерла ей уголок рта большим пальцем. Она уложила мне волосы. Прежде чем подняться по двум ступенькам, она сунула руку мне под пальто и ущипнула сосок поверх рубашки, ничего не сказав, просто чтобы дать понять: ночь ещё не совсем закончилась.

***

Мы вернулись на площадь после трёх. Костёр опустился, но не погас. Адела посмотрела на меня поверх стакана и ничего не спросила; только подняла бровь, улыбнулась и продолжила говорить с Мерседес.

Асунсьон подала знак, чтобы я подошла. Когда я подошла, она взяла мою руку своей — холодной, костлявой — и с неожиданной силой сжала её. Принюхалась к моим пальцам украдкой и беззубо улыбнулась.

— Узнала что-нибудь, девочка?

— Думаю, да.

— Лучше поздно, чем никогда. — Она отпустила мою руку. — И Лусии передай, что мы её здесь любим. Пусть тоже не задыхается. Пусть не проходит ещё три года без оргазма, чёрт возьми, жизнь ведь длится четыре дня.

Я не знала, что ей ответить. Только кивнула.

Мы с Лусией не прощались при людях. Однажды взглянули друг на друга через огонь — всего один раз, — и этим взглядом уже сказали всё. До рассвета она незаметно сунула мне в карман пальто сложенный листок, никто не видел, с номером и одним-единственным словом под ним: когда сможешь.

В Мадрид я поехала обратно в семь утра, с пульсирующей под джинсами пиздой и запахом Лусии на пальцах, как бы я их ни мыла у фонтана. В зеркале заднего вида деревня становилась всё меньше между двумя холмами. Впервые за шесть лет я почувствовала, что не задыхаюсь, когда уезжаю. Мне даже казалось, что где-то, в кармане, со мной уезжает кусочек деревни, завернутый в бумагу.

Я позвонила ей во вторник. Она взяла трубку на втором гудке, и я поняла, не произнеся этого вслух, что Ночь Прях затянулась дальше февраля и что до следующего года мы не собираемся ждать, чтобы снова потрахаться.