Мой первый раз с ночной дежурной врачихой

Всё началось с пересёкшегося взгляда посреди адского дежурства. Мы только что приняли троих тяжёлых после аварии на трассе, и между писком монитора и криками медбрата, который требовал у меня центральный катетер, кто-то прошёл по коридору и разрезал мне концентрацию пополам. Я её раньше не видел. Голубая униформа, длинные волосы, собранные в небрежный хвост, огромные глаза, которые на секунду впились в мои и тут же скользнули дальше, будто она прочитала меня насквозь и ушла, не спросив разрешения.

Потом я узнал от старшей смены: новая ординаторка, три месяца отработала в реанимации в другом центре, а потом её перевели в санаторий закрывать ночные смены. Её звали Рената. Она была замужем за кардиологом из частной клиники, мужчиной на двадцать лет старше неё, знакомым по правлению. И она была, безо всяких усилий, самой сбивающей с толку женщиной, с которой я сталкивался за годы работы в больнице.

Я не из таких. Или, по крайней мере, думал, что не из таких. Меня растили с отцом, который повторял слово «честность» как будто это была заповедь. Я никогда никого не обманывал, не трогал женщину с кольцом на пальце, не совался туда, куда не звали. Но тот первый взгляд застрял у меня под кожей занозой, и через три дня я уже придумывал предлоги пройти мимо кабинета, где она просматривала истории болезни, задать ей глупый вопрос по какому-нибудь случаю, попросить дважды объяснить схему антикоагуляции, которую я и сам знал лучше неё.

Я начал медленно. Брауни, завёрнутый в бумагу, сверху на её папке, без записки. На следующий день — тёплый кофе в ординаторской в пять утра, когда я знал, что она заходит именно в это время. Я застал её с ещё поднятой крышкой термоса и лицом человека, который не спал. Она поблагодарила меня полуулыбкой, не глядя в глаза.

— Это ты тот, что с шоколадками? — спросила она на третий день, когда переодевалась в чистую форму в общей раздевалке, а я делал вид, что читаю журнал на скамейке.

— Не понимаю, о чём ты.

— Лжец, — сказала она и ушла, не дожидаясь ответа.

После этого слова я уже был не тем же человеком. Мне хотелось сбить её спокойствие, хотелось, чтобы она поняла: я продумал каждый час дня. Я писал ей сообщения с телефона отделения, передавал записки, написанные на старых рецептах, задевал ей руку, когда передавал отчёт. Она играла, тихо смеялась, говорила мне: «Веди себя хорошо», и продолжала. Никогда не отступала, но и не делала ни шага больше.

***

Однажды ранним четверговым утром всё изменилось. Я спустился в комнату отдыха после двенадцати часов смены, с униформой, заляпанной йодом, и спиной, разваливающейся на части. Я завалился на койку, не снимая обуви, решив украсть у усталости двадцать минут. Дверь оставил приоткрытой, потому что воздух в комнате становился тяжёлым, а вытяжка была сломана уже несколько месяцев.

Я услышал шаги раньше, чем увидел её. Шаги уставшей женщины, не спешащей медсестры. Дверь открылась чуть шире, и вот она — стоит в проёме, с ослабленным чепчиком и прядью на лице. Свет из коридора бил ей в спину и обрисовывал всю её фигуру под тканью формы. Я её ещё ни разу не касался, но уже знал эту фигуру наизусть.

— Здесь с другой стороны кровати занято? — сказала она.

На то, чтобы задать этот вопрос, у неё ушло, наверное, две секунды. Мне показалось, что десять лет. У меня перехватило дыхание, и по груди поднялась неприятная горячая волна. Я молча подвинулся, кивнул ей, и она вошла и закрыла дверь бедром.

В ту ночь ничего не случилось. Или, наоборот, случилось всё — смотря как посмотреть. Она легла рядом со мной на узкую койку, одетая, в полном обмундировании, и болтала до пяти утра. Рассказывала о муже, о факультете, о собаке, которая у неё была в детстве и умерла прошлым летом. Я рассказал, что боюсь не соответствовать отцу, что после пандемии мне стало трудно спать, что иногда, когда выхожу из больницы на рассвете, сажусь в машину и начинаю плакать, сам не понимая почему.

Я касался носом её волос, смотрел на её рот, старался держаться. У меня уже два часа стоял колом член под швом брюк, так распухший, что болел пах, и она, конечно, это замечала: каждый раз, устраиваясь на койке, задевала меня бедром и снова перемещалась. Она смеялась, говорила «не двигайся», клала палец мне на губы, а потом очень медленно проводила этим же пальцем по краю моего ремня, не опускаясь ниже, отмечая границу всего, чего этой ночью мы не будем делать. В пять десять она встала, поцеловала меня в лоб и ушла. Я остался в темноте с пульсирующим членом, едва она закрыла дверь, достал его и кончил за три рывка, думая о рте, который так и не поцеловал, и закончил себе на живот, как подросток.

***

С той ночи и до сегодняшней прошло три недели, которые перевернули мне всю голову. Мы нарочно подстраивали смены, старались совпадать на кофейных паузах, задерживались обсуждать случаи, пока уходил последний коллега и в ординаторской не становилось тихо. Однажды днём она поцеловала меня за дверью склада расходников — коротко, почти пробно, и я больше ни о чём не мог думать до конца недели. В другой раз она взяла меня за руку в лифте и сжала её, а потом вышла двумя этажами раньше своей остановки, чтобы не идти со мной до отделения.

Но сегодня ночью, этой ночью, от которой я сейчас бегу, всё было иначе.

В операционной случилась сложная неотложка, и мы вдвоём остались прикрывать амбулаторный блок, пустой в это время. Она предложила проверить несколько отложенных историй болезни в четвёртом кабинете, самом дальнем, который выходит во внутренний двор и почти никем не используется по средам. Я сказал да. Конечно, я сказал да.

Мы вошли. Я включил только настольную лампу, потому что верхний свет казался мне неприличным. Она села на кресло пациента, я — на кресло врача. Мы немного поговорили, почти шёпотом, о педиатрическом случае, который этим утром её раздавил. В какой-то момент я наклонился через стол и поцеловал её, и на этот раз это уже не был пробный поцелуй. Это был долгий поцелуй с языком, я кусал ей нижнюю губу, пока из неё не вырвался тихий стон, не прося у никого прощения.

— Нам нужно остановиться, — сказала она, отстранившись всего на миллиметр. — Нам нужно остановиться.

— Да, — ответил я, не двигаясь.

Она засмеялась. Низко, хрипло, совсем не так, как обычно. А потом сделала то, чего я не ожидал: повернулась ко мне спиной. Встала, подошла к кушетке, села на край и посмотрела на меня через плечо, будто бросая вызов. Свет от лампы падал на одну половину её лица, а вторая тонула в тени.

Я подошёл медленно. Провёл обеими руками по её плечам и прижал к своей груди сзади, не предупреждая. Стон, который сорвался у неё, не был продуман. Это был тот звук, что идёт из живота, а не изо рта, тот звук, который выдаёт всё. Я вцепился в этот звук и понял: мы уже не остановимся.

Начал я с шеи. Откинул ей волосы и поцеловал место, где у неё обозначалось сухожилие, когда она поворачивала голову. Спустился по плечу, по линии формы, двумя пальцами расстегнул молнию спереди и оставил её в лифчике. Кожа у неё была белее, чем я представлял, а под ключицей — тёмная родинка, как метка. Я провёл по ней языком и почувствовал, как она вся дрожит. Сжал ей груди поверх лифчика обеими руками, свёл их вместе, стиснул, и прижал свой твёрдый член к её заднице поверх брюк формы. Она толкнула ягодицы назад, чтобы лучше тереться, и я чувствовал её щель даже через две ткани между нами.

— Тише, — попросил я ей на ухо, хотя сам уже задыхался.

Я развернул её к себе. Расстегнул лифчик и на секунду застыл, глядя на неё: обе груди наружу, больше, чем я представлял под формой, розовые соски такие твёрдые, что на них было больно смотреть. Я медленно провёл большим пальцем по одному, рисуя круги, и она прикусила губу, чтобы не издать ни звука. Потом я наклонился и укусил второй сосок без всякой нежности, засосал его целиком, потянул зубами, пока её спина не выгнулась. Я провёл языком от одного к другому, облизал их до блеска, подул, чтобы увидеть, как она дрожит. Взял её руку и повёл к ширинке, сжал ею бугор прямо там, чтобы она почувствовала размер.

— Потрогай, — сказал я. — Потрогай, посмотри, что ты со мной делаешь.

Она медленно расстегнула мне молнию, глядя в глаза, и запустила руку в трусы. Когда её холодные пальцы сомкнулись вокруг моего члена, я непроизвольно подался бёдрами вперёд. Она вынула его поверх резинки, на секунду подержала в ладони, словно взвешивая, а потом начала дрочить очень медленно, поднимая и опуская кожу крайней плоти, то показывая, то пряча блестящую головку. Она смотрела на меня, пока это делала. Смотрела на мой член и на моё лицо, по очереди, будто измеряя каждое движение, которое срывала с меня.

— Матео, — сказала она, и это было не моё имя, но у неё вырвалось имя мужа.

Я замер на секунду. Она заметила и закрыла лицо обеими руками, не отпуская мой член, так что вышла абсурдная картина: глаза спрятаны, а рука всё ещё меня сжимает.

— Прости, — пробормотала она.

— Мне всё равно, — соврал я и поцеловал её в рот, чтобы она перестала говорить.

Я до конца стянул с неё форму. Под ней было чёрное бельё, невзрачное, без мысли обо мне, и именно это свело меня с ума сильнее любой выбранной специально кружевной тряпки. Я провёл рукой по ткани, почувствовал, насколько она мокрая, промокшие трусики, тёмное пятно там, где хлопок прилипал к её киске. Я просунул два пальца сбоку, ещё не стягивая их, и нащупал распухшие губы, горячее мясо, клитор такой твёрдый, словно это была кнопка. Я теребил его подушечкой большого пальца, одновременно загоняя два пальца до костяшек. Она вцепилась мне в плечо и прикусила рукав формы, чтобы не закричать.

— Ты вся мокрая, — сказал я ей на ухо. — Смотри, как ты мне пальцы заливаешь.

Я вынул их, блестящие, и поднёс к её рту. Она облизала оба пальца, не переставая смотреть на меня, с той же вызывающей миной, что и в коридоре в первую ночь. Потом я стянул с неё трусики до колен без всякого терпения и опустился на пол между её разведённых ног, лицом на уровне её мокрой киски. Я провёл языком снизу вверх, слизывая весь сок, стекавший по её промежности, и остался там, вылизывая клитор, засасывая его, потягивая губами, погружая язык внутрь. Она сжимала мне затылок обеими руками, вонзала ногти в волосы, толкала тазом мне в рот, не в силах себя контролировать. Я взял её за задницу обеими руками, раздвинул, приподнял чуть выше с кушетки, чтобы удобнее было отсасывать. Я засунул язык в её киску и одновременно тёр клитор большим пальцем, и через тридцать секунд почувствовал, как она застывает, задерживает дыхание и кончает мне в лицо длинным судорогой, сжимая бёдрами уши, кусая тыльную сторону своей ладони, чтобы Марисоль не услышала её из коридора. Она залила мне весь подбородок. Я продолжал лизать медленно, снижая напор, пока она дрожала, смеялась и просила: «Хватит, хватит, я больше не могу».

Я уложил её на кушетку. Одноразовая бумага захрустела под её спиной — нелепо, почти комично, и это заставило нас обоих на мгновение рассмеяться, прежде чем снова вернулась тишина. Я стянул брюки до щиколоток, не снимая обуви, потому что на церемонии времени не было. Раздвинул ей ноги обеими руками и приложил кончик члена ко входу в киску. Потёр им там секунду, скользя вверх-вниз, смачивая головку её влажностью, задевая клитор каждым движением. Она толкала бёдра, требуя, чтобы я вошёл уже наконец.

— Вставь мне его, — сказала она голосом, которого я никогда от неё не слышал. — Вставь мне его весь.

Я вошёл в неё одним резким толчком, не спрашивая. Почувствовал, как она сжалась вокруг меня, стиснула, как горячий кулак, так тесно, что мне пришлось замереть на три секунды, чтобы не кончить сразу же. Это её «ууф», вырвавшееся у неё, врезалось мне в память навсегда. Я не умею воспроизвести этот звук, не умею его описать. Это полная сдача человека в одном слоге. Я опёрся на локти, чтобы видеть её лицо, пока двигался. Глаза закрыты, рот чуть приоткрыт, брови сведены, будто ей больно, но больно ей не было. Ей было больно сдерживать звук.

— Смотри на меня, — попросил я.

Она открыла глаза. И посмотрела на меня так же, как в ту первую смену три недели назад, когда прошла по коридору и не задержалась ни на секунду. Тот же самый взгляд. И я понял, что этот взгляд был началом, а этот момент — всё, что он обещал.

Сначала я двигался медленно, стараясь продержаться дольше. Вынимал член почти полностью, оставляя внутри лишь головку, и снова вталкивал до конца, чувствуя, как её киска раскрывается и сжимается в моём ритме. Она впивалась мне пятками в рёбра, царапала спину ногтями, кусала плечо сквозь ткань формы, чтобы не закричать. Каждый раз, когда я ускорялся, она задерживала дыхание на три секунды и выпускала его с уммм, от которого меня выворачивало изнутри. Я держался изо всех сил, кусая язык, думая о чём угодно, только не о её груди, которая двигалась в такт, отскакивая в стороны, когда я входил до конца.

Я схватил одну ногу, поднял её, закинул себе на плечо, и вошёл ещё глубже, под таким углом, что из неё вырвался стон, который она уже не смогла заглушить. Я закрыл ей рот рукой. Она облизала мне пальцы, прикусила их, обмочила слюной. Я убрал руку ото рта и взял её за обе груди, сжал их, стиснул соски в ритме толчков. Кушетка скрипела. Одноразовая бумага под нами уже превратилась в развалину — мокрую, порванную в двух местах. Я трахал её всё быстрее, всё глубже, а она кусала костяшки, кусала предплечье, делала всё, что могла, лишь бы не разбудить всю больницу.

— Лицом вниз, — сказал я. — Повернись.

Я вышел из неё, помог ей перевернуться, поставил на четвереньки, опираясь на локти на кушетке, с поднятой ко мне задницей. Я увидел её раскрытую киску, блестящую, всё ещё пульсирующую. Провёл большим пальцем по щели до самого ануса, и она толкнула зад назад. Я снова вогнал член одним ударом, и она уткнулась лицом в бумагу кушетки, чтобы заглушить крик. Я взял её за волосы, не сильно, и потянул назад, чтобы она выгнула спину. Я начал трахать её так, обеими руками держа за бёдра, отмечая ягодицы пальцами, кожа билась о кожу влажным звуком, отдававшимся от стен кабинета. Одной рукой я полез снизу и нащупал клитор подушечкой, тер его в ритме толчков.

— Ай, вот так, вот так, сильнее, — сказала она сорванным голосом. — Трахай меня, трахай, не останавливайся.

Я трахал сильнее. Я входил в неё до самых яиц, чувствовал, как они ударяют ей по плоти каждый раз, и она снова кончила — я почувствовал, как она вся сжалась вокруг моего члена, тихо крича в бумагу кушетки, кусая её, оставляя на мне горячее кольцо, от которого я едва не дошёл до конца. Я сдержался. Вышел из неё, глубоко вдохнул, медленно провёл рукой по члену, чтобы не кончить раньше времени. Я хотел увидеть, как она оседлает меня сверху.

***

Я сам лёг на кушетку и сделал ей знак. Она взобралась без колебаний, устроилась верхом, взяла мой член одной рукой и сама направила его в свою киску, медленно опускаясь, насаживаясь с закрытыми глазами, пока не села полностью, с моим членом, зарытым до корня. Она замерла на несколько секунд, привыкая, дыша, а потом начала двигаться.

Мы были на середине второго захода, она теперь сверху, обе руки опёрты мне в грудь, а бёдра отбивают свой собственный ритм, медленно и глубоко скачет на мне, вверх-вниз, груди покачиваются у моего лица, когда мы услышали первый крик в коридоре.

— Врача, врача, красный код, срочно сюда!

Это был голос Марисоль, ночной медсестры. Она была в трёх дверях от четвёртого кабинета.

Рената замерла на мне, с моим членом, всё ещё зарытым до конца в её киску. Я вцепился ей в талию обеими руками, чтобы она не упала. Мы застыли так на две секунды, оба без дыхания, оба чувствуя друг друга изнутри, пока с другой стороны двери бежали шаги и выкрикивали имена. Я чувствовал, как её киска пульсирует вокруг моего члена, непроизвольно сжимает его каждый раз, когда она дышит.

— Слезай, — сказал я ей на ухо.

Она медленно поднялась, мой член вышел блестящий и твёрдый, оставляя между её бёдер тянущуюся нить влаги. Она оделась за тридцать секунд: форма перекошена, волосы растрёпаны, трусики она поспешно засунула в карман формы, потому что времени надевать их не было. Я натянул брюки, мой член всё ещё был твёрдым, а её след блестел на головке; как мог, привёл себя в порядок, подал ей лифчик, который валялся на стуле врача. У меня дрожали обе руки.

— Выйди первой, — попросил я. — Я вылезу через окно, обойду снаружи и войду через другое крыло.

— Не нужно.

— Нужно.

Она посмотрела на меня. Так же, как раньше, так же, как в первую ночь, так же, как в том коридоре в первый день. И впервые за три недели я увидел в её глазах что-то новое: немного страха и немного смеха одновременно. Как будто только в этот момент она по-настоящему поняла, во что вляпалась, и в то же время не жалела ни о чём.

— Иди, — сказала она.

Я открыл окно четвёртого кабинета, выходящее во внутренний двор. Выпрыгнул. Приземлился неудачно, слегка подвернул щиколотку — мне было всё равно. Пересёк двор по диагонали, вошёл через служебную дверь, поднялся по пожарной лестнице и появился на посту медсестёр с лицом человека, не спавшего три дня, и с членом, который всё ещё наполовину не опал в брюках.

— Наконец-то! — крикнула мне Марисоль. — Где ты был?

— В комнате отдыха, — соврал я. — Только что проснулся.

Я занялся пациентом. Это был инфаркт у мужчины пятидесяти двух лет. Мы стабилизировали его вовремя. Через два часа, когда его уже поднимали в коронарное отделение, Рената прошла мимо поста. На ней была чистая форма, волосы собраны, глаза усталые. Она прошла рядом со мной, не глядя. Когда уже была у двери, едва повернула голову и снова вонзила в меня тот взгляд.

Один-единственный. Один взгляд. Тот же, что всегда.

Сегодня я пишу это из машины, на парковке санатория, прежде чем проехать две квартальные улицы до дома. У меня на пальцах всё ещё держится её запах, и я подношу их к носу каждые две минуты, как больной. Я понятия не имею, что такое любовь. Честно говоря, этой ночью мне уже почти всё равно. Я знаю, что завтра в десять снова войду в больницу, и где-нибудь в коридоре, в какой-нибудь момент смены, она пройдёт мимо меня. И посмотрит на меня.

И всё начнётся снова.