Признаюсь, что произошло с Дамианом в разгар карнавала

Дамиан вернулся в посёлок после пяти дней подряд, когда он долбил камень на стройке. В пятницу рано утром он сел на автобус, а я остался в галерее, пытаясь не думать о нём. На самом деле я думал о нём уже несколько недель: о том, как он укрывал Лорену в общей комнате, когда думал, что никто не смотрит, о том, как он чесал пупок, когда вставал, о том, как он наполнял эти рабочие шорты, которые уже не сходились ему в талии.

Количество дрочек, которые я себе накрутил, фантазируя о нём, уже просто заебало меня самого. И мою собственную руку. Я кончал в кулак, представляя себе этот молодой мужской хуй, загнанный до самого горла, представляя себе его волосатую задницу, садящуюся мне на лицо, представляя себе что угодно, лишь бы кончать по два раза за ночь, думая о нём.

В тот же вечер, уже поздно, мне позвонил мобильный. Это был он. Он был почти пьяный, и голос у него выходил как мокрый, медленный, с всхлипами между фразами.

— Хозяин, меня поимели, — сказал он. — Меня обчистили в забегаловке на развилке. Всю получку, удостоверение, мелочь из кармана. Всё.

Я сказал ему успокоиться, дышать ровно. Он не успокоился. Разревелся как шестилетний пацан. Что ему не на что возвращаться, что ему нечего жрать, что мать его убьёт, что если я могу его «поддержать», что он в отчаянии, что, пожалуйста, пожалуйста.

Я перевёл по приложению ровно столько, чтобы он мог вернуться через два дня. Мне было его жаль, конечно. Но было и ещё что-то, что-то более низкое, что-то, в чём мне было трудно признаться, пока я отправлял подтверждение. У меня встал хуй, туго прижатый к штанам пижамы, и когда я закончил звонок, я достал его и начал дрочить, думая о том, как он расплатится со мной за каждый авансированный песо.

Он приехал в воскресенье вечером. Сошёл с автобуса с рюкзаком на одном ремне, вспотевший, растрёпанный, с лицом человека, который не сомкнул глаз. Весь посёлок праздновал карнавал: колонки на площади, ребята, кидающиеся водяными шарами, мотоциклы, проезжающие с бумажными флажками, привязанными к рулю. А он — побеждённый, посреди всего этого.

— Хозяин, спасибо, — пробормотал он.

— Иди помойся и приходи поесть чего-нибудь, — сказал я, будто ничего не случилось.

***

Стройка была закрыта из-за праздника. В понедельник никто не должен был появиться, а Дамиану некуда было возвращаться, потому что месяц назад мать выгнала его за пьянки и гулянки. Я предложил ему прийти ко мне домой, разгрести сад и убрать заднюю веранду. Любая отмазка годилась. Любая отмазка была хороша.

Тем вечером я купил ящик пива и поставил его в холодильник сзади, туда, где не видно. Когда он пришёл, всё ещё в тех же свободных шортах с дороги и в белой футболке, пахнущей длинным автобусом, я предложил ему первую банку, как предлагают стакан воды. Он выпил её в три глотка.

— Неплохое, хозяин.

— Ещё есть, — сказал я.

И ещё было. Одна, две, пять, семь. Дамиану было двадцать два, и тело у него казалось бездонным. Он пил так, будто пиво заходило ему через вену. Через два часа у него уже были маленькие, красные, блестящие глаза, и он сам по себе смеялся, крутя между пальцами сигаретный дым.

Он не ел. Не хотел есть. Я дважды настаивал, а на третий раз он отмахнулся рукой, будто отгоняя муху. Потом он рухнул на диван в галерее и почти сразу уснул, раскинув руки крестом и свесив голову набок.

Я сел в кресло напротив и долго смотрел на него. Слишком долго. Свет лампы падал сбоку и очерчивал линию челюсти, ещё с трёхдневной небритой щетиной. Футболка была задрана до рёбер, открывая пупок и дорожку тёмных волос, спускавшихся к шортам. Шорты сидели на талии так свободно, что от любого движения видна была резинка трусов, а в паху угадывался толстый бугор, распластанный к левому бедру, непристойный даже во сне.

Я подошёл медленно. Если проснётся, скажу, что укрывал его.

Он не проснулся.

Я провёл рукой по его груди и поднял футболку до шеи. На торсе не было ни волоска, ни одного, кожа ещё молодая, чуть загорелая, со старым шрамом на уровне рёбер. Но подмышки были совсем другим делом: два тёмных, густых пучка, с тем грубым мужским волосом, что липнет к телу, даже если парень мылся несколько часов назад. Они пахли кислым потом, солнцем, долгой дорогой. Я наклонился и вдохнул, будто впервые в жизни начал дышать. Я высунул язык и лизнул подмышечную впадину, медленно, пробуя соль, затхлый пот, запах мужика, запертого в одежде двое суток. У меня мгновенно встал хуй, твёрдый как камень, уже мокрый от предсемени, проступившего сквозь ткань штанов.

***

Я помог ему подняться, шепча на ухо, что пойдём в комнату, что там спится лучше. Дамиан шёл тяжело, привалившись к моему плечу, и дал уложить себя на двуспальную кровать на спину. Дважды мотнул головой, приоткрыл глаза, посмотрел на меня и снова закрыл их с улыбкой, в которой не было ни капли невинности.

Притворяется спящим нарочно.

Я провёл рукой поверх шорт, медленно, не сжимая. Почувствовал мягкий, тёплый бугор, куда больше, чем я уже успел себе представить. И почувствовал, как он там, под тканью, растёт, пульсирует сам по себе, без единого его движения. Хуй у него твердил медленно, упрямо, будто хотел ясно дать мне понять, что он бодрствует, даже если хозяин не желает бодрствовать. Я сжал его яйца поверх шорт, и он едва заметно шевельнулся, чуть раздвинув ноги, давая мне разрешение без разрешения.

Когда я просунул руку под резинку, первым делом наткнулся на пучок длинных, шелковистых волос, густых до самого пупка. Я обхватил его пальцами. Хуй был тёмной палкой, куда толще, чем длиннее, с уже открытой головкой, почти яростно красного цвета. Он пах старой мочой, мужским потом, чем-то таким, что не должно было пахнуть в моей собственной кровати в воскресенье карнавала. Я приподнял его кулаком и начал медленно дрочить, чувствуя, как он живо пульсирует между моих пальцев, как по большому пальцу течёт густая капля прозрачной смазки. Я поднёс палец ко рту. На вкус это было соль и железо.

Я начал дрочить его так, медленно, поглядывая в лицо, чтобы увидеть реакцию. Рот у него чуть приоткрылся. Ноги чуть разошлись. Но глаза оставались закрыты. Я ускорил движение кулаком, сильно сжимая под самой головкой, растирая крайнюю плоть о головку, пока предсемя не начало стекать по стволу и мочить мне запястье. У него вырвался низкий стон, почти храп, и бёдра сами двинулись, толкая вверх, ебя воздух.

***

Я взобрался на него, не раздеваясь до конца. Стянул шорты до щиколоток и наклонился над его торсом. Начал с подмышек, опять. Уткнулся лицом, лизал, кусал волосы, втягивал воздух так сильно, что у меня закружилась голова. Дамиан застонал впервые, низким всхлипом, звуком, который он не собирался выпускать наружу. Хуй у него дёрнулся о мой живот, оставив на рубашке влажный след.

Я опустил губы по безволосой груди, по пупку, по дорожке волос, пока не добрался до тёмного гнезда между ног. Свободной рукой я взял его яйца. Они были маленькие, волосатые, прижатые к телу, почти спрятанные за этой дикой порослью. Я взял их в рот по одному, чувствуя, как они скользят между губ, играя с ними языком, сосая жадно, пока другой рукой продолжал дрочить ему хуй, сжав кулак. Я вынул их мокрыми и облизал весь шов мошонки, поднимаясь до основания ствола, снова зарывая нос в ту копну волос, которая пахла двухдневным потом.

Потом я поднялся. Раскрыл рот и проглотил головку одним движением. Провёл языком вокруг головки, сжал венчик губами и спустился до середины ствола, уже задыхаясь на первых позывах рвоты. Я плюнул на хуй и снова опустился, на этот раз до упора, пока нос не утонул снова в его густом лобке.

Дамиан выгнул спину, будто его ударило током. Рука, свисавшая с кровати, резко поднялась и схватила меня за затылок, толкая вниз. Я захлебнулся. Закашлялся. Сплюнул. Слюна потекла из уголков рта и капнула ему на яйца. Я шлёпнул его по бедру, и он на секунду ослабил хватку. Потом снова толкнул, сильнее, ебя мне горло, как любую чужую пизду. Я чувствовал, как головка бьётся о язычок, как волосы царапают подбородок, как запах мужика входит прямо в мозг. Единственное, что мне было ясно, — этот тип не хотел, чтобы я останавливался, и собирался использовать мой рот как ему вздумается.

— Тихо, хозяин, — пробормотал он хрипло, не открывая глаз. — Соси весь. Всё до конца.

Так значит, он не спал. Значит, он всё время не спал. Я уставился на него снизу вверх, с его хуйцом до язычка, и послушался. Я отсосал ему, как будто это было последнее, что мне предстояло съесть в жизни, поднимаясь и опускаясь, прижимая губы к стволу, посасывая яйца между делом, сплёвывая слюну на член, чтобы он весь блестел. Дамиан всё время держал меня за затылок, задавая ритм, тихо рыча грязные слова.

— Вот так, хозяинчик, вот так… соси как надо… ух, каброн, какой у тебя вкусный рот…

***

Я поднялся прежде, чем у меня кончило в горло. Я стянул штаны и достал флакон смазки из ящика тумбочки. Дамиан всё ещё держал глаза закрытыми, но теперь улыбка у него была открытая, наглая, как у пацана, которому только что исполнили каприз. Он обхватил хуй, весь залитый слюной, и медленно дрочил его, ожидая.

Я обмазал пальцы и подготовился сам, стоя там, у кровати, пока он чуть приподнимал голову, чтобы смотреть. Я резко ввёл в зад два пальца, стиснув зубы, раздвигая себя силой, а он облизнул губы и поглаживал стоящий член, прижатый к пупку. Я налил хорошую порцию смазки на ствол и размазал её кулаком, пока он не засиял весь.

Потом я взобрался на него спиной к нему и устроил его хуй между ягодиц. Я медленно опустился. Слишком толстый. Слишком твёрдый. Головка давила и не входила, и каждая попытка вырывала у меня стон сквозь зубы. Я чувствовал, как головка упирается в сфинктер, растягивает меня, жжёт.

— Медленно, — сказал я, больше себе, чем ему.

Дамиан был не про медленно. Он вцепился мне в бёдра обеими руками и одним резким движением опустил меня сам. Я почувствовал, как что-то раскрывается внутри меня, как перехватывает дыхание, как глаза наполняются водой. Хуй вошёл в меня рывком до самых яиц, насадив меня сверху донизу, и я вскрикнул, поперхнувшись своим криком. Я замер на несколько секунд, опираясь ему на грудь, ожидая, пока тело позволит продолжить, чувствуя, как его хуй пульсирует внутри меня, как второе сердце.

— Ух, каброн, какой у хозяина тугой задок, — тяжело дыша, хохотнул он тихо. — Двигайся уже, давай.

Потом я начал двигаться. Поднимался и опускался на этом толстом хуе, чувствуя, как он выходит до головки и снова входит до конца, каждый толчок вырывал у меня звериный рык. Я впился ногтями ему в бёдра, откинулся назад и начал скакать на нём так, будто от этого зависела моя жизнь, пока мой собственный хуй бил меня в пупок, капая предсеменем на его безволосый живот.

***

Дамиан долбил меня снизу, будто неделями копил эту ярость. Он не говорил со мной. Только шумно выдыхал. Время от времени впивался ногтями мне в бёдра и тянул меня к себе с такой силой, что кровать скрипела. Я держался как мог, колени дрожали, всё отчаяннее царапая его предплечья. Звук его яиц, бьющихся о мой зад с каждым толчком, заполнял комнату — влажное, грязное хлюпанье, смешивавшееся с моими стонами и его рычанием.

В какой-то момент он перевернул меня. Положил меня лицом вниз, схватил запястья и прижал их к простыне. Он раздвинул мне ноги коленом, плюнул мне в зад, снова вошёл одним мощным толчком и устроился надо мной всем весом. Он кусал мне плечо. Кусал шею. Кусал ухо. И продолжал двигаться: сначала медленно, потом бешено, молотя мне зад о матрас, расплющивая мой хуй между животом и простынёй. Прошло десять минут, пятнадцать, двадцать, а он не сбавлял. Останавливался, замирал внутри, ждал, пока дыхание успокоится, и снова начинал. Вынимал его полностью, смотрел на мой открытый, хорошо смоченный проход, плевал в ладонь, снова смазывал себя и одним рывком вбивал его обратно.

— Давно я не кончал, хозяин, — прошептал он. — Очень давно. Я вам сейчас хорошенько заполню задок, приготовьтесь.

— Кончай внутрь, давай, — прохрипел я, кусая подушку. — Кончай весь внутрь, каброн, дай мне всё молоко.

И когда он наконец кончил, это было так, будто он выпустил всё, что копил со времён пяти дней на стройке, ограбления в забегаловке, матери, которая его выгнала, карнавалов, которые он не сможет танцевать. Он вцепился мне в бёдра, впился ногтями до крови и начал заливать меня густыми горячими порциями, так глубоко, что я чувствовал, как оно поднимается мне к кишкам. Было пять, шесть, семь судорог, и на каждой он рычал как зверь мне в затылок. Я чувствовал, как горячая струя разливается внутри меня, а он дрожит сверху, будто у него жар. Я кончил под ним, не трогая себя, тёрся хуйем о простыню, пропитывая её спермой, пока он всё ещё двигался. Он продолжал двигаться даже после, всё медленнее, хлюпая собственной спермой внутри меня, пока не уснул у меня на спине, с хуем, всё ещё зажатым в моём теле, а его сперма стекала ему по яйцам и у меня между ног.

***

Той ночью мы сделали это ещё два раза. Второй раз был спокойнее, почти нежный, с ним, ещё полусонным, и со мной, направляющим его сзади. Он вошёл в меня медленно, ложечкой, обнимая сзади, дыша мне в затылок, и долбил меня по меньшей мере полчаса длинными, глубокими толчками, прежде чем снова залить мой зад во второй раз. Третий раз был уже к рассвету, когда на дворе начали петь птицы. На этот раз я сам сел на него и оседлал его стоячий хуй, скакал на нём, глядя ему в глаза, видя, как он просыпается подо мной, видя, как он хватает мой хуй и дрочит его в ритме моих подъёмов и опусканий. Я кончил ему на безволосую грудь густыми струями, долетевшими до подбородка, а он облизал то, что оказалось рядом со ртом, прежде чем схватить меня за бёдра и снова залить меня внутри в третий раз за ночь. И в этот раз он впервые поцеловал меня в рот. Он поцеловал меня неловко, как человек, который никогда не делал этого с мужчиной, со вкусом моей собственной спермы всё ещё на его языке, но он поцеловал меня.

В понедельник утром я проснулся раньше него. Я оставил кофе и яйца на столе в галерее и сел в кресло ждать его. Когда он вышел из комнаты в трусах, растрёпанный, с опухшими глазами, он не сказал ни слова об этом. Сел, поел, закурил, посмотрел на сад.

— Что надо разгрести, хозяин? — наконец спросил он.

— Потом разгребём, — сказал я.

Дамиан улыбнулся, не поднимая глаз от тарелки. Он почесал пупок, почесал небритую бороду и тихо засмеялся.

Это был лучший карнавал в моей жизни. И хотя мы так и не заговорили об этой ночи, мы оба знаем, что она была не последней.