Тот вечер, когда моя тётя призналась мне во всём в сарае

Мерседес было сорок два года, она была невысокая, смуглая и самого обычного сложения. Ни толстая, ни худая, ни красивая, ни уродливая. Она всегда собирала волосы в пучок и одевалась с той сдержанностью женщин, которые словно родились в другом десятилетии. На первый взгляд никто бы не поставил и ломаного гроша на то, что моя тётя знает хоть какую-то позу, кроме миссионерской. На первый взгляд.

Я был её любимым племянником. Во всей деревне меня с детства звали Адрианом, и, по словам матери, я унаследовал широкую спину деда и сноровку к сельской работе. Тем утром я пришёл к Мерседес подрезать ветви вишни, которые лезли на участок её племянницы Лусии — блондинки двадцати шести лет, с зелёными глазами и широкими бёдрами, замужней за торговым моряком, который где-то бороздил Атлантику. Лусия была точной противоположностью моей тёти: высокая, дерзкая, с улыбкой, обещавшей неприятности, и с двумя годами скучного брака за плечами.

Дальше я рассказываю сам, от первого лица и со всеми подробностями, какие даёт время.

Мы уже допилили ветви, когда Мерседес попросила меня зайти в сарай перекусить. Мы сели на два дубовых чурбака, на земле стояли пара бутербродов с анчоусами и кувшин красного вина. Ромео, жёлтый кот с коричневыми полосами, наблюдал за нами с кучи мешков, облизывая усы. Через боковое окно падал косой сентябрьский вечерний свет. Сверчки, устроившиеся между дровами, снова затрещали своей сухой музыкой, как только мы остановили пилу.

Я был по пояс голый. Пот от работы ещё стекал по груди, и, хотя я не хотел этого признавать, знал, что тётя смотрит на меня чаще, чем следовало. На ней была белая футболка и коричневая юбка, которая при других обстоятельствах доходила бы ей до середины икры, но, когда она села, юбка задралась, обнажив больше бедра, чем допускал семейный кодекс. Белая футболка, пропитанная потом, прилипла к груди и не оставляла сомнений относительно двух сосков. Мерседес не носила лифчик, и не по забывчивости.

Я изнутри закрыл дверь сарая деревянной задвижкой. Она улыбнулась, будто ничего не заметила, но заметила прекрасно.

— Можно задать тебе личный вопрос? — сказала она, наливая мне вина.

— Спрашивай.

— По деревне говорят, что ты трахался со своей кузиной Лусией. Это правда?

Я залпом осушил чашку и поставил её на землю.

— У людей, которым нечем заняться, язык без костей. Лусия замужем.

Мерседес поднесла вино к губам. Капля сорвалась и упала рядом с правым соском, оставив мокрый след на ткани. Она провела по нему средним пальцем, подняла его до соска, зацепила его и потом облизала палец, не отрывая от меня взгляда. Это не было случайностью. Это было заявление.

— А её муж в рейсе, — добавила она.

Я медленно перевёл взгляд на её ноги. Она раздвинула их ещё немного, ровно настолько, чтобы я понял: под юбкой у неё нет трусов. Из-под подола виднелась копна чёрных волос. Я выдержал её взгляд.

— И твой — в Швейцарии.

Я сказал это не подумав, и она приняла удар так, будто ждала его.

— Поэтому я и знаю, что у неё есть желание. Это ты у неё отнял?

— Я не такой, как Эстебан. У тебя есть родинка на правой ягодице, тётя?

С лица у неё в секунду слетело выражение строгой женщины и сменилось чем-то другим.

— Сука!

Я не понял, это она мне или Эстебану, болтливому кузену. Я спросил:

— Кому?

— Эстебану. Кто ещё знает?

— Лусия. И ещё она знает очень интересную историю о твоем девичнике. Что это за история, тётя?

— За этот язык я ей отрежу.

— Настолько компрометирующая?

— Она тебе не рассказала?

— Нет, — соврал я.

— Ну и я тебе тоже не расскажу.

Я дал её любопытству несколько секунд повариться в собственном соку. Потом подбросил монету в воздух.

— Расскажи её, и я скажу, что было с твоей племянницей.

Мерседес облизнула губы.

— Ладно, расскажу. Но если ты заведёшься и начнёшь ко мне лезть, у тебя будут проблемы.

— Когда дойдём до этого источника, посмотрим, сухой он или с водой.

— Это было много лет назад. Мы втроём пошли в горы праздновать мой девичник: Кармела, Пилар и я. Полнолуние позволяло видеть довольно хорошо. У нас было три бутылки белого, и мы выпили их наполовину. Мы были веселые, рассказывали пошлые анекдоты и щекотали друг друга так, что это уже давно было не щекоткой. Руки у нас лезли куда не следует. Появился Томас с дубиной, сорокалетний середнячок, который всегда ходил подшофе. Увидев, как мы лапаем друг друга, он сказал, что нам нужны не щекотки.

— Рассказывай дальше.

— Мы переглянулись втроём, одновременно встали и с криком «Сейчас расстегнём ему штаны!» бросились на него. В молодости Томас был тощим, и когда Пилар всем грудью ударила ему в грудь, мы свалили его на траву. Кармела удержала ему плечи, Пилар спустила штаны и трусы, а мне досталась самая грязная часть: схватить его штуку раскрытой ладонью и тереть её травой и землёй. Мы делали это назло. Думали, он так пьян, что ничего не заметит.

— И заметил?

— Заметил так, что у меня в руке она выросла до чего-то, что уже не казалось человеческим. Мы втроём отпрянули, будто его укусила бешеная собака. Томас сел, засмеялся и сказал: «Вы что, никогда не видели нормальную?» Клянусь тебе, Адриан, этот хуй внушал уважение.

Я налил ей ещё вина. Мерседес пила, не переставая смотреть на меня.

— Дальше.

— Он принялся хорохориться. Предложил нам сделку: если мы при нём поласкаем себя пальцами и дадим ему вина, он никому в деревне не расскажет о его позоре с дубиной. Я тогда не понимала, что значит «сделать себе пальцем». Я спросила, как дура: «Пальцем чего?» Остальные засмеялись, а он терпеливо объяснил, что это — трогать себя, чтобы кончить. Я шла в брак девственницей. Самое смелое, что я тогда делала с моим парнем, — это брала его за руку и сухо целовала в щёку. Я сказала, что не умею.

— И?

— Кармела, которая уже была горячая как сковорода, сказала: «Тогда покажи ей ты, а потом она покажет нам». Томас подошёл и спросил, хочу ли я кончить «как мужик». Я сказала да, не очень понимая, на что соглашаюсь. В тот вечер он был выбрит, пах дешёвым одеколоном, и при лунном свете я нашла его, не знаю, почти красивым. Он поцеловал меня с языком, и у меня сами подкосились колени. Потом сказал, что я должна дать ему поиграть с моими сиськами. Он расстегнул мне блузку, поднял лифчик и сосал их, будто не делал этого целые века. Я чувствовала жар, поднимающийся от икр, и ручей, который промочил мне трусы. Он хотел вылизать мне пизду, но ему стало неловко настаивать. Он засунул руку мне под юбку, провёл двумя пальцами по пизде, поднял их мокрыми к клитору и стал тереть его, продолжая меня целовать. Это был мой первый оргазм, Адриан, и он длился так долго, что я подумала, что ослепну.

Мерседес снова раздвинула ноги. Я уже довольно долго чувствовал, как брюки врезаются мне в член. Она заметила бугор, глаза у неё блеснули, и она прикусила губу.

— И поэтому я вышла за Томаса, — закончила она. — Потом я многому научилась у Кармелы и Пилар, но это уже другая история. Теперь ты рассказывай про Лусию. С подробностями.

Я опустился перед ней на колени вместо ответа. Взял её за ногу.

— Что ты собираешься делать?

— Посмотреть, сухой ли источник или с водой.

— С водой. И я ненасытная, предупреждаю сразу.

Я снял с неё туфельку. Поцеловал икру, ямку под коленом, поднялся по внутренней стороне бедра, пока юбка не заставила меня остановиться. Повторил с другой ногой. Потом заставил её встать, сам сел на чурбак и попросил её лечь мне на колени. Она сделала это, не говоря ни слова. Я поднял ей юбку и поставил её зад прямо на уровень моих рук. У Мерседес была белая, щедрая задница, с родимым пятном размером с бабочку на правой ягодице. Эстебан мне не соврал.

— Нравится ли хорошенькой мордашке, когда её бьют по заднице? — спросил я, шлёпнув её.

— Обожает.

Я дал ещё два шлепка, потом два пальца в пизду. Там всё было насквозь мокрое и очень тесное. Месяцами не траханная — это сразу чувствовалось.

— Лусия — шлюха, — прошептала она, говоря о своей племяннице так, будто это не она сама стояла с голой задницей.

Я взял одну из её туфелек и пару раз стукнул ею по каждой ягодице резиновой подошвой. Мерседес стонала и жаловалась одновременно, в этой смеси, от которой кровь закипает. Я провёл пальцем по её анусу. Смазал его её же соком и ввёл палец наполовину. Она толкнулась назад.

— Хочешь, чтобы я остановился?

— Нет. Сделай с ней то, что ты сделал с ней.

Я вынул палец и поднёс ей под нос. Она понюхала его. На миг снова вернулась её маска строгой женщины. Потом она лизнула его, будто годами этого хотела.

— Тебе нравится грязный секс? — спросила она.

— Больше, чем ребёнку — конфета.

Я снял её с колен, поставил на ноги и стянул с неё юбку. Из её пизды капало. Пахло домашним мылом и свежим хлебом. Я взял её за талию и вылизал всё, раздвигая губы кончиком языка. Она вцепилась мне в плечи и сразу начала дрожать.

— Нет, нет! Я сейчас кончу, если продолжишь!

Я остановился, но было уже поздно. Её руки вцепились мне в затылок, прижимая меня к себе. Таз у неё сам собой поднимался и опускался. Она излила поток тёплых соков, который залил мне рот и подбородок.

Когда она перевела дыхание, она сняла с меня ремень и стянула брюки. Её груди, наконец-то освобождённые, были немного обвисшими, но тяжёлыми, с большими телесного цвета ареолами и твёрдыми, как шарики, сосками. Она поцеловала меня, и рот её был полон собственного вкуса. Потом она присела на корточки и отсосала мне, как женщина, которая знает своё дело: вылизала яйца, пососала их, прошлась языком по всей длине, свободной рукой подрочила мне. Когда я кончил ей в рот, она не потеряла ни капли. Проглотила и облизнулась.

— Ты был вкусный, засранец.

Ромео всё ещё смотрел на нас со своего трона из мешков. Сверчки не умолкали. Мерседес поднялась, подошла к углу и начала раскладывать на полу с полдюжины мешков, чтобы сделать нам постель. Когда она наклонилась, я увидел её волосатую пизду и анус, анус, уже заметно использованный. Закончив, она легла и похлопала по мешку рядом с собой.

— Иди и скажи мне, что ещё нравится Лусии.

— Хочешь подробности?

— Хочу подробности и хочу, чтобы ты сделал со мной то же самое.

Я лёг на неё. Перевернул её, поцеловал ягодицы, раздвинул ей пизду двумя пальцами и трахнул их. Потом поставил её на четвереньки и провёл языком от ануса к клитору снова и снова, пока не почувствовал, как она опять начинает дрожать. Тогда я вошёл в неё сзади, медленно, миллиметр за миллиметром, придерживая её за бёдра, чтобы она не двигалась. Мерседес прикусила мешок, чтобы не закричать.

— Вот так, именно так, я сделал с твоей племянницей, — сказал я, начиная двигаться. — Пока она не попросила меня засунуть ей спереди.

— Она не боялась залететь?

— Ей было всё равно. Она кончила как сука два раза. Во второй раз — с моим семенем, вытекающим у неё из пизды, и с моим языком внутри.

— Свинья!

— И я это проглотил.

— Ты отвратительный боров!

— Я такой. Мне нравится доставлять женщинам удовольствие.

Я вынул член из её задницы и провёл им по щели пизды, не входя. Мерседес начала поддаваться назад, ища его.

— Знаешь, что Лусия сказала мне перед тем, как кончить, тётя?

— Что сказала тебе эта больная твоей кузина?

— «Я хочу кончить тебе в рот, Мерседес».

— Ты врёшь.

— Я не вру. Твоя племянница была со мной и думала о тебе.

Повисло долгое молчание. Потом шёпот:

— Я бы с удовольствием вылизала ей щёлку. Никогда не делала этого с другой женщиной.

Я ввёл ей в пизду половину члена. Она толкнулась и проглотила его целиком. Мерседес начала трахаться медленно, почти робко, и очень скоро это стало гораздо грязнее. Я схватил её за соски и сжал их пальцами. Мои яйца шлёпали по клитору при каждом толчке.

— Я кончаю, Адриан, кончаю-у-у!

Её пизда сжала мой член, как стиснутая ладонь, и залила его горячими соками. Когда я почувствовал, что и сам вот-вот кончу, я не вышел. Я кончил внутрь, до последней капли. Её стоны стали мягкими, почти сладкими.

Потом она легла на спину поверх мешков. Засунула два пальца в бороздку своей пизды, собрала моё семя, смешанное с её, и облизала их, не переставая смотреть на меня. Эта женщина уже не та, что по воскресеньям сидела и перебирала чётки, — подумал я.

— Хорошо бы хорошенько ущипнуть тебя, если ты вылижешь мне пизду, пока я снова не кончу.

Как думаете, что я сделал?

Адриан.