Лето, которое изменило всё между моими родителями и мной

Дом, который мы сняли, стоял в конце грунтовой дороги, почти вплотную к дюнам. Мама нашла его в интернете и уговорила отца и меня за один-единственный вечер, показывая нам фото крыльца и открытой кухни, где, по её словам, мы должны были есть каждый день без часов и без спешки.

Это был наш первый отпуск втроём без посторонних за много лет. Я вернулась из университета две недели назад, и родители отложили поездку, пока я не освобожусь. Я заметила это по тому, как мама продумывала каждую мелочь, по тому, с каким тщанием отец укладывал вещи в машину, словно эти десять дней имели значение, которое никто из нас не решался назвать вслух.

Мы приехали в субботу к полудню. Отец откупорил бутылку белого вина ещё до того, как мы подняли чемоданы, и мы с мамой посмеялись над его нетерпением. Мы ели на крыльце, когда солнце било сбоку, а соль в воздухе липла к коже. Мы говорили о ерунде, но между фразами тянулись длинные паузы, которые никто не осмеливался нарушить: в этих паузах мама смотрела на море, отец смотрел на неё, а я смотрела на них обоих.

В ту первую ночь я плохо спала. Я слышала шаги в коридоре, звук закрывающейся двери, приглушённые голоса. В два часа ночи я босиком спустилась на кухню за стаканом воды и у подножия лестницы услышала их. Они не трахались. Они тихо спорили — с той самой напряжённостью, какая бывает у супругов, слишком хорошо знающих друг друга.

— Если ты не хочешь, значит не хочешь, — говорил отец.

— Дело не в том, что я не хочу, — отвечала мама. — Дело в том, что я не знаю, правильно ли это. Это наша дочь.

Я замерла на последней ступеньке, сжимая в руке стакан и чувствуя, как подо мной разверзается пол.

Это наша дочь.

Я поднялась, так и не выпив воды. Уснуть удалось лишь через несколько часов, и когда это наконец случилось, я сунула руку между бёдер и трогала свой клитор, пока не кончила, кусая подушку, чтобы они не услышали.

***

Утром отец один пошёл покупать хлеб. Мама сидела на крыльце с чашкой кофе в руках и смотрела на море, будто ждала, что море ей на что-то ответит. Я молча села рядом с ней. Лёгкий ветер шевелил ей волосы и прижимал футболку к телу, отчётливо обрисовывая твёрдые соски под тканью.

— Как давно? — спросила я.

Она не притворилась, будто не понимает. Опустила взгляд в кофе и глубоко вздохнула.

— Не знаю, — сказала она. — Наверное, с тех пор, как ты вернулась из университета. До этого я думала об этом не думая, если это вообще имеет смысл.

— А папа?

— Папа знает с самого начала. Я сама ему сказала. Мы оба думали, что это ерунда, что со временем пройдёт. Но прошлой ночью, когда я увидела, как ты смеёшься на крыльце, я сказала ему, что у меня это не проходит. Я сказала, что хочу тебя выебать, дочь. Я сказала именно так.

Я медленно кивнула. Я не чувствовала ни стыда, ни отвращения, ни страха. Я чувствовала что-то вроде облегчения — как когда понимаешь, что недомогание, которое тащилось за тобой месяцами, наконец-то получило название. Всё лето я ломала голову, почему смотрю на них так, как смотрю. Почему, когда отец снимал футболку после пробежки, я отвлекалась, глядя на выпуклость в шортах. Почему, когда мама выходила из душа, завернувшись в полотенце, я опускала глаза, хотя не хотела опускать, а потом запиралась и мастурбировала, представляя себе её сиськи.

— Тебе не обязательно ничего говорить, — добавила она почти шёпотом. — Мы просто сделаем вид, что ничего не было, и всё.

Я взяла её за руку. Пальцы у неё были холодные от чашки.

— Я не хочу делать вид, что ничего не было, — сказала я. — Прошлой ночью, после того как я услышала вас, я трогала себя, думая о вас обоих. Я кончила, представляя папу сверху на тебе и тебя, которая смотришь на меня, пока ему отсасываешь.

Она посмотрела на меня. Не знаю, что она увидела у меня на лице, но что-то в её выражении изменилось, что-то отпустило. Глаза у неё увлажнились, и ещё — я поняла это позже — промокли трусы: когда она пошевелилась на стуле, из неё вырвался тихий стон. В этот момент с пакетом хлеба появился отец, посмотрел на нас обеих со ступеньки крыльца и всё понял без всяких объяснений.

Мы завтракали втроём молча. Это было не неловкое молчание. Это было молчание, в котором что-то решалось. Под столом рука мамы нашла моё колено и медленно поднялась к краю шорт. Рукой с другой стороны отец сделал то же самое.

***

День мы провели на пляже, словно ничего не произошло. Купались. Мама задремала на полотенце, а отец мазал ей спину кремом с какой-то новой, почти сосредоточенной внимательностью, спускаясь ниже — к самому началу ягодиц, под бикини. Я три часа читала две страницы одной и той же книги, сжав ноги, потому что мой клитор не давал мне покоя. К семи мы вернулись в дом. Отец включил музыку, пока готовил. Мы с мамой накрывали на стол, то и дело касаясь друг друга руками, плечами, бёдрами, не говоря ни слова.

Мы ужинали медленно. Пили. Отец налил нам вторую порцию винa рукой, которая казалась мне твёрдой, и другой, которая, как мне показалось, дрожала. Когда мы доели десерт, мама встала, подошла к моему стулу, взяла моё лицо в ладони и поцеловала меня.

Это был короткий поцелуй. Поцелуй-вопрос.

Я ответила ей другим, длиннее — глубоко просунула язык ей в рот, прикусила нижнюю губу так, что она застонала.

Отец смотрел на нас с другой стороны стола, держа бокал на полпути между тарелкой и ртом, а его стояк отчётливо выпирал под брюками. Когда мама отстранилась, поднялась уже я и подошла к нему. Я взяла бокал у него из руки и поставила на стол. Он посмотрел на меня снизу вверх, и я впервые в жизни поцеловала его в рот, с языком, чувствуя, как у него учащается дыхание у моего лица. Пока я его целовала, я положила ладонь на бугор в брюках и сжала. Он был твёрдым как камень.

— Ты уверена? — пробормотал он, когда мы разомкнули губы.

— Я уверена. Я хочу, чтобы ты выебал меня, папа.

Мама подошла сзади, положила ладони ему на плечи, потом перевела их на меня и сунула мне руки под платье, накрыв мои сиськи поверх лифчика. Так мы и стояли некоторое время втроём вокруг стола, медленно дыша, прежде чем она повела нас в спальню.

***

Кровать была широкой и пахла свежими простынями. Мама включила маленькую лампу и оставила большую выключенной. Она медленно, без спешки, раздела меня, пока отец у подножия кровати снимал рубашку, потом брюки, потом трусы — и его толстый, красный член подпрыгнул к животу. Ткань платья соскользнула с моих плеч, и я упала в запах мамы — жасмин, вино, что-то ещё — словно ждала его годами. Она целовала мне шею. Целовала ямку у ключицы. Расстегнула мне лифчик двумя пальцами и поцеловала груди одну за другой с такой медлительностью, что меня трясло; сосала мои соски, пока они не стали твёрдыми и лиловыми. Она их прикусила. Я застонала и схватила её за голову, чтобы она продолжала.

Когда она уложила меня на кровать, отец подошёл с другой стороны. Его ладонь скользнула по моему бедру от колена к бедру и дальше внутрь, пока он не нашёл мою мокрую киску. Он ввёл один палец, потом второй, очень медленно, не отрывая взгляда от моего лица, чтобы ничего не упустить. Он поцеловал меня, щетина колола мне кожу, а я рассмеялась прямо в поцелуе, он тоже рассмеялся, и мама, которая вылизывала мне пупок и спускалась ниже, подняла голову и улыбнулась нам с уже блестящим ртом.

— Это странно, — сказала я.

— Это странно, — сказал отец, вынимая пальцы и облизывая их.

— Это идеально, — сказала мама и продолжила спускаться.

Когда она раздвинула мне ноги руками и впервые поцеловала мою киску, я не смогла не выгнуться навстречу её рту. Сначала она работала плоским, длинным языком, вылизывая меня снизу вверх, от задницы к клитору и обратно, без спешки, словно пробовала что-то, что хотела попробовать много лет. Когда она добралась до клитора, то задержалась там, посасывая его губами, кружа по нему кончиком языка, то вдавливая его внутрь, то вытягивая наружу. Она ввела мне два пальца и согнула их внутрь, нащупав нужное место и не отпуская его. Отец держал меня за плечи, целовал в лоб и шептал в ухо, чтобы я не сдерживалась, чтобы кончила в рот маме. Я не сдерживалась. Я стонала его имя, её имя, их обоих сразу, и кончила, вся дрожа, прямо ей в язык, прижимая ей лицо к своей киске обеими руками, а она продолжала сосать меня, выжимая из меня второй спазм, от которого у меня подогнулись колени.

Потом была моя очередь. Я попросила её лечь и отдаться, и она отдалась. Я раздвинула ей ноги и впервые увидела её киску совсем близко — темнее моей, влажную, с набухшим клитором, торчащим между губ. Я провела по ней языком целиком, и она издала длинный стон, обеими руками вцепившись в сиськи. В ту ночь я поняла, что вещи, которые я столько раз представляла, были проще и одновременно сильнее, чем я воображала. Я отсосала ей клитор так, как она отсасывала его мне, подражая ей, и ввела два пальца, чувствуя, как она сжимает их изнутри. Отец смотрел на нас сбоку, обхватив рукой член и медленно дроча, ожидая, когда мы позовём его. Мама закричала, когда кончила, одной рукой вцепившись мне в волосы и прижимая меня к себе, а другой зажав рот. Когда мы позвали его, он подошёл молча, с капающим членом.

Мы трахались втроём очень долго. Не по той хореографии из фильмов, а неловко, со смехом, с остановками, чтобы посмотреть друг на друга и убедиться, что это всё ещё мы. Отец встал позади мамы, когда она была на четвереньках, и вошёл в неё одним движением, и она застонала, вцепившись в простыни, а я забралась под неё, чтобы сосать её сиськи, пока он вбивался в неё, чувствуя, как от ударов его бёдер всё тело мамы подпрыгивает у меня над лицом. Потом я попросила его дать мне, и он вышел из неё, а она сама взяла его мокрый от её собственных соков член и направила мне в рот. Я отсосала его целиком, пробуя на вкус маму на коже отца, пока она целовала меня в рот вокруг его члена и вылизывала мне губы каждый раз, когда я выпускала его, чтобы вдохнуть.

Потом он оказался внутри меня — сначала медленно, очень медленно, давая мне привыкнуть к его толщине, а потом сильнее, пока она держала мою голову у своего плеча и шептала мне на ухо, чтобы я смотрела на неё, не закрывала глаза, чувствовала, как папа меня ебёт. Я не закрывала. Я видела, как она смотрит на меня, пока он вбивает меня, и взгляд мамы был интимнее любого тела, с которым мне когда-либо приходилось что-либо чувствовать. Он трахал мне лицо, усевшись сверху, а я вылизывала маме киску, пока отец ебал меня снизу, и все трое двигались в одном ритме, и она кончила первой, заливая мне рот, а я кончила после неё с членом отца внутри, сжимая его изнутри так сильно, что с него сорвало оргазм. Я чувствовала, как он горячо изливается в самую глубину меня, дрожа, с пальцами, вонзившимися в бёдра мамы, чтобы не упасть.

Когда мы все закончили — не одновременно, а в беспорядочной, долгой последовательности, — мы просто лежали рядом, глядя в потолок и слушая море где-то вдалеке. По моему бедру стекала сперма отца, а во рту оставался вкус матери. Она взяла меня за руку. Отец взял другую. Долгое время никто не говорил ни слова.

***

Следующие дни были странными и светлыми. Мы делали всё, что собирались делать, — пляж, прогулки, ресторан в порту, где отец хотел, чтобы мы попробовали креветки, — и делали это так, словно мы стали другими людьми, словно открыли новый язык и нам было трудно перестать на нём говорить. Мы втроём готовили, втроём спали, втроём принимали душ, и в душе мама ставила меня на колени и заставляла сосать член отца под водой, пока сама намыливала мне сиськи и вводила пальцы сзади. Бывали вечера, когда мы трахались часами, меняя позы и дыры до тех пор, пока переставали считать, кто в ком находится, и ночи, когда мы лишь гладили друг друга перед сном, с членом отца, наполовину вошедшим в мамину киску, и моей рукой на её клиторе. Были длинные разговоры о том, что мы будем делать, когда вернёмся, о том, как рассказывать о том, о чём невозможно рассказать, о том, что можно и что нельзя будет когда-либо сказать кому-либо ещё.

— Этого никто не должен знать, — сказала мама в последнюю ночь, когда мы втроём сидели на крыльце с последней бутылкой, а я была обнажённая между ними, с раздвинутыми ногами, лежащими у них на бёдрах. — Не из-за нас. Из-за людей.

— Никто не узнает, — сказал отец, двумя пальцами двигаясь у меня в киске медленно-медленно.

— И вы двое, — добавила она, глядя на нас обоих, положив ладонь мне на грудь. — Это для нас троих. Если один уйдёт, всё закончится.

— Если один уйдёт, всё закончится, — повторила я, и отец кивнул, не говоря ни слова, а потом заставил меня кончить прямо там, на крыльце, я укусила его за плечо, чтобы не закричать.

Мы выпили за это.

***

В воскресенье вечером мы вернулись в городок. Остановились перед домом, выгрузили чемоданы, открыли окна, чтобы вышел запертый внутри жар. Мы втроём стояли в прихожей и смотрели друг на друга так, словно только что вернулись из далёкой страны, в которую никто бы нам не поверил, когда мама бросила сумку, подошла ко мне, поцеловала меня в рот, глубоко просунув язык, а потом взяла меня за руку и повела в их спальню.

Отец пошёл за нами, на ходу расстёгивая ремень.

В ту ночь мы спали втроём в их кровати, после того как он кончил мне в рот, а она кончила мне на лицо. И на следующую ночь. И на следующую. Уже два года мы живём так, и в дом на пляже возвращаемся каждое лето, на те же десять дней, по той же грунтовой дороге, на ту же открытую кухню, в ту же широкую кровать, где я научилась трахаться со своими родителями. Иногда, когда я наливаю первый бокал вина на крыльце, я поднимаю глаза и вижу, как мама смотрит на море, а отец смотрит на неё, и понимаю, что то, что началось тем летом, было единственной вещью в моей жизни, которая по-настоящему имела смысл.