NataliaSev

Увидев её лицо на камере подъезда, я поняла: добыча проследила за мной до волчьей пещеры. Оставалось решить, позволю ли я ей переступить черту.

Когда она задвинула засов на двери и бросила куртку на стул, я поняла, что эти часы в тесной койке мы не будем тратить на сон.

Когда дверь открылась и она вошла в этом кожаном плаще, я поняла, что тот вечер среди женщин изменит во мне то, что я уже не смогу игнорировать.

Я месяцами молчала о том, что чувствую к ней. И вдруг она попросила меня поцеловать её перед женихом — не зная, что между нами вспыхнет нечто куда опаснее.

Она перечитала сообщение четыре раза, и сердце у неё билось как в двадцать. Ей было пятьдесят девять, и незнакомка только что пробудила в ней то, что, как ей казалось, было потеряно навсегда.

Я годами восхищалась ею с трибун. В ту ночь, когда колизей опустел, а адреналин боя ещё жил в коже, я поняла: она тоже смотрела на меня.

Я написала ей «Поиграем?» прямо из примерочной. Через пять секунд я уже пробралась в ее кабину, чтобы довести ее до оргазма в тишине, пока продавщица ничего не заметила.

Я решила, что это водка затуманила мне голову, но когда дверь номера закрылась, я поняла: она ждала именно этого момента много лет.

Три часа назад я кусала ее за шею под теплой водой. Теперь другой держит ее под руку, будто она его, а она не отстраняется.

Когда я открыла дверь и увидела её там, босую и с потёкшей тушью, я поняла: она пришла не говорить. Она пришла вернуть то, что бросила.

Я пришла в бассейн пораньше в бикини, почти не оставлявшем простора для фантазии. Хотела понять, рискнет ли девушка с кокетливой улыбкой на большее.

Я месяцами дарила ей конфеты и розы, не зная, к чему это приведёт. В тот вечер в такси по дороге с работы она наклонилась к моему уху, и всё изменилось.

Когда она вошла в ванную, я не ждала, что она опустится на колени между моих ног, и что её язык решит за меня то, о чём я годами боялась спросить.

Лорена слыла любительницей женщин. Я не придавала этому значения, пока тем весенним утром мы обе не застряли в лифте.

Двадцать третьего декабря, пока она готовила, стоя ко мне спиной, я молча переоделась. Когда сказала «о-хо-хо», она застыла. Остаток ночи принадлежал нам.

Мне было пятнадцать, и я не понимала, что вижу. Теперь, в двадцать два, каждое воспоминание о тех вечерах обретает совсем иной смысл.