Скальпель вернул её к губам возлюбленной

Часы показывали четыре утра.

Адриана уже не спала. Она проснулась гораздо раньше, чем зазвенел будильник, с тех пор как бессонница перестала быть исключением и стала привычкой. Она натянула кроссовки, завязала шнурки так, словно привязывала якорь к настоящему, и вышла на пустую улицу.

Ровно час бега. Только удар подошв об асфальт, только ледяной ветер, лижущий кожу, которой уже не было холодно. Только её разум, гонящийся за тишиной, которая так и не приходила.

В пять она вернулась. Во дворе она фехтовала без противника — выпады в пустоту, повторяя каждое движение так, словно можно было отбить мысли ударами. Не получалось. Никогда не получалось.

В шесть она приняла душ. Белая рубашка, строгие брюки, служебный жетон на шее, волосы, собранные в тугой хвост, словно ещё одна военная форма. Адриана, судебный эксперт. Адриана, офицер. Адриана, женщина, которая спасалась от боли, зарываясь в работу до такой степени, что у неё не оставалось сил даже плакать.

Холод в морге ей казался терпимее, чем холод пустой постели. Поэтому она предпочитала быть здесь.

Она пришла в здание раньше любого ассистента. Не из-за срочности, а потому, что бессонница довела её до этих дверей и потому, что ей нужно было помнить, кто она, когда на неё никто не смотрит. Она повесила военную куртку на вешалку, надела халат, натянула перчатки и без колебаний подошла к первой каталке.

Два женских тела. Две молодые женщины. Пока ещё не опознаны. Жестокость, впрочем, не нуждалась в деле.

Тело номер один: множественные рваные раны, старые гематомы. Тело номер два: чистые надрезы, точная абдоминальная рана, почти хирургическая. Обе женщины, брошенные как мусор.

Адриана на мгновение закрыла глаза. Не для молитвы. Чтобы удержать внутреннюю дрожь.

Патрисия оставила ей записку на рабочем столе. Там было написано: «У меня заседание в суде. Я подменю тебя с полевым отчётом вечером. P. S.: не запирайся так сильно. Даже если мир болит, свет всё ещё есть».

Адриана едва заметно улыбнулась — из тех улыбок, что не доходят до глаз. Патрисия знала больше, чем говорила, и всё равно оставляла её одну, потому что понимала: Адриана лучше работает в одиночестве. Потому что иначе она не умела.

Она включила диктофон.

— Начало протокола. Время: семь тридцать четыре. Женская жертва. Около двадцати пяти лет…

Скальпель скользил так, словно внутри у неё не дрожала рука. Раз, два, три разреза. Тело говорило. Всегда говорило. Нужно было только уметь слушать.

Когда она перешла ко второму телу, руки по-прежнему были твёрдыми, лицо — спокойным. Но внутри открывалась бездна. Дело было не в насилии. Не в следах. Дело было в памяти.

Каждый разрез рвал старый внутренний шов. И через этот шов возвращалась, как возвращалась всегда, Рената.

***

У Ренаты была привычка кусать её за плечо, когда она смеялась. Адриана помнила это с такой отчётливостью, что почти чувствовала его здесь, над каталкой, пока диктофон продолжал работать. В тот последний день, перед решающим боем, они вместе тренировались в спортзале академии — два часа фехтования до изнеможения, пока форма не прилипла к спине. Потом, в раздевалке, Рената без единого слова загнала её в угол к холодной плитке.

— Ты мне должна, — сказала она тем низким голосом, который берегла только для неё.

Адриана почувствовала горячее дыхание на шее, пока Рената расстёгивала ей молнию куртки. Рот Ренаты медленно прошёлся по ключице, поднялся к челюсти и остановился прямо перед поцелуем, как она всегда и делала, заставляя её самой закрыть те миллиметры, которых не хватало.

Адриана закрыла. Всегда закрывала.

Она поцеловала её с голодом, который не позволяла себе больше нигде в жизни, языком, зубами, кусая нижнюю губу, пока не сорвала с неё стон. Рената одним рывком стащила с неё футболку, расстегнула спортивный лифчик и захватила сосок зубами, покусывая, жадно посасывая, пока тот не стал твёрдым и красным. Адриана подавила вздох. Рената перешла к другой груди и проделала то же самое — широким языком, а потом его кончиком, рисуя круги вокруг ареолы и одновременно щипая свободный сосок двумя пальцами.

— Тише, нас услышат, — прошептала Адриана, и Рената рассмеялась ей в кожу.

— Тогда не стонать, судебная.

Она стащила с неё брюки вместе с нижним бельём одним движением, до колен. Адриана осталась прижатой к плитке, полураздетая, уже мокрая понизу ещё до того, как Рената успела к ней прикоснуться. Рената провела двумя пальцами по её вульве, медленно раздвигая губы, чувствуя, как влага липнет к ладони.

— Ты вся промокла. Весь урок фехтования думала об этом, да?

— Заткнись и делай.

Рената опустилась на колени. Подняла ей ногу, закинула себе на плечо и без всяких предварительных ласк вонзила язык между её ног. Она вылизывала её снизу вверх — от входа к клитору, долго, жёстко, настойчиво. Адриана откинула голову к плитке и вцепилась зубами в тыльную сторону ладони, чтобы не закричать. Рената посасывала клитор, втягивала его губами, играла с ним кончиком языка, словно затачивая лезвие. Одновременно она ввела два пальца, загибая их вверх, отыскивая ту внутреннюю точку, от которой у Адрианы самовольно раскрывались бёдра.

— Рената, чёрт, вот так, вот так…

Та прибавила темп. Пальцы входили и выходили с непристойным хлюпаньем, она облизывала её киску, трахая её рукой, и Адриана почувствовала, как у неё подгибаются колени. Она кончила в рот Ренате с жестоким ударом, сжимая бедро вокруг её лица, дрожа всем телом, кусая губы до крови, чтобы не выкрикнуть имя, которое жгло ей язык.

Рената поднялась, целуя ей живот, рёбра, грудину, с блестящим подбородком и опухшими губами. Она нашла её рот, и Адриана попробовала себя в этом языке — солёном, густом — и ответила на поцелуй новым голодом.

— Твоя очередь, — выдохнула Адриана, разворачивая её к стене.

Она с нетерпением стянула с Ренаты брюки, запустила руку между её ног и нашла её такой же мокрой, как и себя. Ввела три пальца сразу, до самого конца, и Рената застонала с губами у плитки. Адриана трахала её так — стоя, с ладонью, бьющей по клитору на каждом движении, кусая её за шею, за ухо, за плечо. Она шипела ей в ухо всю ту грязь, которую никогда не позволяла себе произнести вслух.

— Посмотри на себя, как сжимаешься. Вся моя. Эта пизда моя, слышишь? Моя.

Рената кивнула, не в силах говорить, прижимая задницу к тазу Адрианы, сама двигаясь на пальцах, которые проникали в неё. Когда Адриана добавила большой палец к клитору, растирая его быстрыми кругами, Рената кончила, заливая ей запястье, с хриплым криком, который ни одна из них не успела заглушить.

Они на миг остались так, задыхаясь, с лбами, прижатыми к плитке, и горящими телами. Рената повернула лицо.

— Я люблю тебя, — сказала она ей в губы.

— После боя, — ответила Адриана, улыбаясь. Это было их обычное обещание. После боя поговорим. После боя повторишь. После боя не отпустишь меня.

Они вышли из раздевалки смеясь, всё ещё с её вкусом на языке, одетые по-граждански, вспотевшие, веря, что всё ещё могут быть счастливы.

И тогда — чёрный фургон. Пятеро мужчин, которые вышли наружу. Жестокая уверенность, которую Адриана усвоила ещё в детстве и которую отец выжег в неё раскалённым железом: то, что ты любишь, никогда не принадлежит тебе полностью.

Это засада для меня.

Она помнила первый удар, первую борьбу, пистолет, нацеленный на них, и крик Ренаты.

—!Моя любовь!

Потом выстрел. Не один. Два. Рената бросилась на неё, толкая, прикрывая, становясь щитом. Мишенью. Телом, распахнутым над её телом.

Адриана держала её на руках, прижимала обе раны голыми руками, чувствовала тёплую кровь, просачивающуюся между пальцами и пропитывающую футболку. Она пыталась. Пыталась изо всех сил. Этого не хватило.

И самое страшное, самое страшное было не это. Самое страшное было то, что, когда пришёл её отец, он не обнял её, не позволил ей заплакать, не дал рухнуть. Он заставил её в тот же вечер выйти на соревнования. Национальный финал. И она выиграла. Как будто пьедестал мог прикрыть две раны, которые не были её.

С тех пор каждый раз, когда она вскрывала тело, мысль возвращалась с тем же старым уколом. Это не должна была быть ты. Должна была быть я.

***

— …поперечный разрез примерно четырнадцать сантиметров, частичное отсутствие левой почки, — продолжила она диктовать тем бесстрастным голосом, который вырабатывала годами.

Она положила перчатку на металлический край каталки, и холод вернул ей нечто похожее на реальность. Диктофон всё ещё записывал. Левая рука не дрожала. Правая тоже.

Но там была и Елена — прямо в складке груди, туда, где она не хотела прикасаться к себе уже неделю.

Елена появилась три месяца назад на конференции по судебной идентификации жертв организованной преступности. Она говорила с ней на испанском с необычным акцентом, с примесью какого-то другого языка, и имела привычку смотреть ей в глаза на секунду дольше, чем это считалось удобным в обществе. Они пили тёплый виски в баре отеля до трёх утра. Ни одна из них не решалась подняться наверх. Пока Елена не коснулась тыльной стороны её ладони на столе и не спросила без улыбки:

— Ты опять заставишь меня спать одной?

Они поднялись.

Адриана не позволила ей включить свет. Она попросила её остаться так, одетой, у стены, и медленно расстегнула на ней платье с той же неторопливостью, с какой Рената десять лет назад стягивала с неё военную куртку. Но на этот раз она дрожала не от страха. Она дрожала от того, что впервые за много лет позволяла себе чувствовать.

У Елены было тёплое тело, веснушчатые плечи, маленькая грудь и соски, всегда чуть темнее, чем позволяла предположить её светлая кожа. Адриана задрала ей платье до талии и по очереди взяла их в рот, стоя, сначала плоским языком, потом долгими всасываниями, оставляя их блестящими от слюны. Елена впилась ногтями ей в плечи и выдохнула её имя в темноте. Адриана осторожно прикусила каждый сосок, подула на них, снова втянула в рот, пока Елена не начала двигать бёдрами в пустоту, ища трение там, где ничего не было.

— Пожалуйста, — прошептала Елена. — Сними с меня трусики.

Адриана подчинилась, медленно опускаясь на колени. Она стянула чёрные трусики до щиколоток, заставила их наступить и снять, а сама осталась на уровне её киски, дыша на неё, не касаясь. У Елены был выбритый лобок, розовые малые губы, уже блестящие от возбуждения. Адриана раздвинула ей ноги плечами, положила одну голень себе на спину и одним длинным движением лизнула её киску, чувствуя чистый, чуть солоноватый вкус.

— Боже, да, — Елена откинула голову на обои и вонзила пальцы ей в затылок. — Не останавливайся, судебная, не останавливайся.

Она не остановилась. Работала по клитору кончиком языка — сначала мягко, потом быстро, потом втягивая его губами, словно это был ещё один сосок. Ввела два пальца и трахала её медленно, чувствуя, как киска сжимается вокруг них, как Елена начинает дрожать у неё во рту. Когда она поняла, что та близко, убрала язык и подула на неё.

— Адриана, стерва, — выдохнула Елена, смеясь и плача одновременно, — не делай так со мной.

Адриана улыбнулась ей в бедро и снова принялась лизать — теперь сильнее, двигая пальцами в том ритме, которого требовало дыхание другой. Елена кончила длинным спазмом, прижав её голову к своему лобку, заливая ей подбородок, горло, декольте. Адриана не отстранилась. Она продолжала языком — теперь мягче — пока та не задрожала во второй раз, короче, но глубже, и Елене пришлось оттолкнуть её, чувствительной, почти смеющейся от боли.

— Хватит, хватит, ради Бога.

Она подняла её. Понесла к кровати. Позволила наконец раздеть себя, позволила раздвинуть ноги, позволила впервые за много лет касаться себя без таймера. Елена возвращала ей каждый поцелуй губами, всё ещё влажными от самой себя. Она лизала ей грудь, живот, кусала внутреннюю сторону бёдер до тех пор, пока у Адрианы не перехватывало дыхание, и медленно ела её киску — методично, с терпением человека, который умеет читать тело так же хорошо, как Адриана читала тела в морге. Она погрузила язык во вход, посасывала клитор, удерживая всасывание, ввела три пальца и нащупала ту самую внутреннюю точку, загибая их вверх. Адриана, которая годами трахалась быстро, в чужих комнатах, не позволяя себе стонать, той ночью стонала громко, без страха, и кончила с выгнутой спиной и обеими руками, сжимающими грудь, с именем Елены во рту вместо молчания.

Потом Елена устроилась на ней сверху, оседлав её бедро, и попросила ещё. Адриана вонзила ногти ей в задницу, сжала, раздвинула её, провела мокрым пальцем между ягодицами и коснулась ануса, не входя. Елена задрожала, потёрлась мокрой киской о твёрдое бедро Адрианы и кончила снова, скачая на ней, кусая губы, с лбом, прижатым ко лбу другой.

В ту ночь они спали кожа к коже. Перед тем как закрыть глаза, Елена сказала ей: «Не влюбляйся, судебная. Это невыгодно».

Адриана рассмеялась, не ответив.

Но уже неделю Елена ушла без объяснений. Сухое объятие у двери морга, обещание позвонить, которое так и не сбылись, перелёт в другую страну из-за дела, которого, возможно, и не существовало. И снова старый голос отца, засевший в затылке как заноза. Любовь — это слабость. Если любишь, защищай. Если ошибёшься, принимай последствия.

Может, это был просто порыв. Может, Елена её использовала. А может, это снова она, Адриана, не сумела защитить.

— А что, если Елена тоже станет призраком? — тихо спросила она.

Она сглотнула. Нельзя было ломаться. Не сейчас.

Она снова перевела взгляд на тело на каталке. Поперечная рана. Отсутствие почки. И тогда, сама не понимая почему, она поняла. Боль всегда оставляла пустоту. Но вместе с этим она оставляла и карту. И если научиться её читать, она могла вывести её обратно к самой себе.

Она снова взяла скальпель.

Я не остановлюсь. Ни из-за страха. Ни из-за любви. Но пусть она вернётся. Потому что впервые после Ренаты я позволила себе представить, что будет потом.

И хотя в зале стояла тишина, где-то глубоко внутри Адрианы дрожала уверенность — тонкая, как луч света в темноте: любовь, когда она настоящая, всегда находит способ вернуться.

По крайней мере, ей хотелось в это верить.

Хотя другая её часть — более тихая, более старая, больше похожая на голос отца — шептала единственный вопрос, на который она не решалась ответить.

А что, если то, что у тебя было с Еленой, было не так уж реально, как ты позволила себе поверить?