Маски карнавала скрывали его власть

Трансатлантический рейс из Боготы рассекал Атлантику в густой, синеватой тишине. Одиннадцать часов в полёте — прямая линия над океаном, отделявшим нас от зимней стужи Италии. В салоне повышенной комфортности большинство пассажиров дремало под шерстяными пледами. Я сидел посередине, Валерия — справа от меня, Даниэла — слева.

Валерия — моя Пантера — носила серебряный ошейник уже два года. Она знала мои правила без напоминаний и исполняла мои приказы с такой элегантностью, что я ею гордился. С Даниэлой всё было иначе: она находилась подо мной всего три месяца и всё ещё совершала ошибку, считая свои границы предметом переговоров. Венецианский карнавал должен был её исправить.

Под пледами самолёта пульты от виброяиц, которые я засунул им в пизду перед посадкой, лежали у меня на коленях. Сразу после взлёта я включил их на низкой мощности — ровное, неумолимое гудение, и к этому моменту у них уже были мокрые от возбуждения бёдра, а соски отчётливо проступали под тканью платьев. Каждый раз, когда по проходу проходила стюардесса, Даниэла задерживала дыхание и сжимала бёдра, чтобы не вырвался стон. Валерия же, напротив, раздвигала ноги, как выдрессированная шлюха, без стыда подставляя мне дрожащую пизду.

— Чувствуешь это в пизде, девочка? — прошептал я Даниэле на ухо, наклоняясь к ней и выкручивая регулятор выше. — Мы над Атлантикой. Каждый километр, который мы проходим, уводит тебя всё дальше от любой зоны комфорта, которую ты когда-либо знала. Когда приземлимся, ты будешь настолько мокрой, что оставишь лужу на сиденье.

Её руки вцепились в кожаный подлокотник. Тёмные волосы были собраны в пучок, уже начинавший распадаться, а её глаза — большие, карие — искали меня с тем смесью настоящей паники и подчинения, которая делала её такой интересной в подчинении. Теперь яйцо вибрировало в рваном, хаотичном ритме, который я задавал большим пальцем, не отводя взгляда от прохода. Свободной рукой я залез ей под плед, рывком задрал юбку и вогнал два пальца в пизду до костяшек. Она была настолько мокрой, что мои пальцы вошли без малейшего сопротивления, скользнув рядом с силиконовым яйцом.

— Смотри, как ты мне руку мочишь, шлюшка, — пробормотал я, вынимая пальцы, блестящие от соков, и заставляя её их облизать. — Лижи. Хочу, чтобы ты попробовала, насколько ты течёшь от возбуждения.

Даниэла сомкнула губы вокруг моих пальцев и жадно их обсасывала, её грудь ходила вверх и вниз так быстро, будто она бежала. Я щипнул её затвердевший сосок поверх платья, и она вся вздрогнула.

— Не издавай ни звука, — холодно сказал я. — Если стюардесса подойдёт спросить, всё ли с тобой в порядке, остаток полёта ты проведёшь стоя у туалета, с раздвинутой пиздой, прижатой к двери, и моё семя будет стекать у тебя по бёдрам.

Валерия наблюдала за сценой с той хищной невозмутимостью, что была ей свойственна. Ей не требовалось усиливать стимул, чтобы помнить, где её место; она и так это знала и наслаждалась этим. Одним плавным, дерзким движением она скользнула под мой плед. Я почувствовал, как она ловко расстёгивает мне молнию, как вытаскивает мой уже твёрдый член из трусов и целиком берёт его в рот. Тепло её горла, касание языка под головкой, давление губ, спускающихся до самого основания. Валерия отсасывала так, как умела только она: жадно, терпеливо и с уверенностью женщины, которой привыкли хорошо служить за то, что она сама умеет служить хорошо.

— Вот так, моя Пантера, — пробормотал я, на мгновение закрывая глаза, пока её язык описывал круги под уздечкой. — Пососи медленно. Покажи этой девчонке разницу между вами. Заглатывай до самого корня, без единого звука.

Я почувствовал, как она расслабляет горло и опускается вниз, пока нос не уткнулся в мою лобковую щетину. Три секунды. Пять. Потом она снова поднялась, с ниткой слюны в уголке губ, лизнула головку, словно это была конфета, и снова ушла вниз. Плед почти не скрывал ритмичные движения её головы.

Даниэла смотрела на бугор под пледом с такой заворожённостью, что это её выдавалo. Её тело продолжало беззвучно содрогаться, разрываемое между завистью и мукой сдерживаемого удовольствия. Каждый выбранный мной режим вибрации бил прямо по её воле. Затвердевшие соски проступали сквозь блузку, а от неё самой пахло горячей пиздой под рециркулирующим воздухом салона. Когда стюардесса остановилась в двух рядах от нас, чтобы забрать поднос, Даниэла покраснела, сдерживая дыхание, и почувствовала, как у неё по бёдрам поднимается ещё один сухой оргазм.

— Себастьян... пожалуйста... мне нужно кончить... — успела прошептать она, голос ломался.

— «Пожалуйста» на этом рейсе не существует, — ответил я, на десять секунд выкручивая яйцо на максимум. — Здесь есть только то, что решаю я. Ты кончишь, когда я дам разрешение, и сделаешь это молча, при необходимости прикусив себе язык до крови.

Я снова вогнал в неё пальцы — на этот раз три, раздвигая её пизду веером, пока яйцо продолжало вибрировать внутри. Я чувствовал, как стенки её лона сжимаются вокруг моих фаланг, как набухший клитор пульсирует под большим пальцем. Я довёл её до края с хирургической точностью, пока она не вцепилась зубами в ворот собственной блузки и не задрожала вся целиком, уткнувшись лицом мне в плечо и заглушая крик, который разбудил бы полсалона. Она кончила, заливая мне руку до запястья.

Когда Валерия наконец снова показалась из-под пледа, она вытерла уголок рта и нитку моей спермы с подбородка с такой медлительностью, что это было почти объявлением войны. Она проглотила всё, раскрыла рот, чтобы показать мне пустоту, и закрыла его с улыбкой. Потом спокойно устроилась в кресле, будто ничего не произошло. Даниэла была разбита; она промочила роскошное сиденье собственными соками, дрожала под пледом, пока самолёт начинал снижение к северу Италии. Венеция ждала нас — а вместе с ней маски.

***

Аэропорт Марко Поло встретил нас сухим февральским холодом. У внешнего причала нас ждала тёмная деревянная лодка с низким корпусом, мотор работал на холостом ходу. Путь к городу стал идеальным прологом к тому, что должно было случиться: видеть их, сидящих на корме, укутанных в пальто, но всё ещё с дрожащими после полёта ногами и липкими от собственной разрядки бёдрами, сохнувшими на воздухе, было зрелищем чистого обладания. Водитель провёл лодку по каналам с той профессиональной безразличной точностью, которая мне и была нужна.

Когда мы вошли в Гранд-канал, город раскрылся, как ловушка из камня и воды. Дворцы из известняка и кирпича, отражение фонарей на зелёной поверхности, запах древней сырости. Отель стоял прямо на канале, с частным причалом и консьержем в тёмном пиджаке, ожидавшим нас на мостках.

Сьют был пространством мрамора, шёлка и тишины. Но важным было другое — в глубине находилась каменная терраса, выступавшая над водой, площадка без стен, откуда город мог смотреть на тебя, если выбирал это сделать. Я вывел их туда, прежде чем они успели хотя бы снять пальто.

— К перилам. Обе, — приказал я, указывая на мраморный край, выходивший к каналу.

Ветер бил им в лица. Гондолы проходили в двух метрах ниже. На противоположном берегу турист поднимал камеру на дворцы. Гул города доносился далёким эхом, но видимость отсюда была абсолютной.

— Смотрите на канал, — сказал я, встав у них за спинами. — Вы на самой старой сцене Европы, и ровно через минуту вы будете стоять голыми на этой террасе, с пиздами напоказ и сосками, вздымающимися для всей Венеции.

— Холодно, — пробормотала Даниэла, обхватывая себя руками.

— Холод — это напоминание, что ты здесь, — ответил я, крепко схватив её за волосы и заставив смотреть вперёд. — Валерия не жалуется. Учись у неё.

Я заставил их тут же, лицом к каналу, снять пальто и дорожную одежду. Каждая вещь с глухим стуком падала на мрамор: пальто, платье, чулки, бюстгальтер, мокрые трусики. Обнажённость в таком окружении была формой унижения, которой не требовались слова: их тела, отмеченные часами вибрации, твёрдые соски, как пули, лобок Валерии, аккуратно подстриженный в идеальный треугольник, и полностью выбритая пизда Даниэлы, всё ещё блестевшая от влаги, — всё это контрастировало с готической архитектурой дворцов на другом берегу. Валерия стояла прямо, подбородок высоко, грудь твёрдо направлена в горизонт, принимая выставленность с яростным достоинством. Даниэла попыталась прикрыть грудь и пизду руками.

— Не прикрывайтесь, — сказал я, снова включив яйца медленным, но глубоким импульсом. — Опустите руки. Разведите ноги на ладонь. Пусть Венеция станет свидетелем того, как вы дрожите с двумя яйцами внутри и как ваши пизды текут на мрамор.

Даниэла медленно опустила руки, показывая розовые соски и всё ещё распухший после самолёта клитор. Валерия, не дожидаясь второй команды, развела бёдра ровно настолько, чтобы я увидел шнурок яйца, выглядывающий из её пизды. Я сделал ей знак, и она коснулась клитора двумя пальцами, неторопливо растирая его, глядя на канал.

Я сел в кресло на террасе и наблюдал за ними на фоне сияющих куполов. Они были моими двумя статуями из плоти в самом старом музее мира, и ночь ещё даже не началась.

***

Перед выходом я открыл на кровати две деревянные коробки. Я заказал их у мастера из сестиере Дорсодуро, по моим точным спецификациям.

— Карнавал — это театр теней, — сказал я, открывая первую. — Здесь, без лица, нет ограничений.

Я достал маску Пантеры: чёрная кожа с серебряной инкрустацией и кошачьи черты — острые, гордые. Я надел её на Валерию, подтянув шёлковые ленты с такой твёрдостью, что она выдохнула. Её тёмные глаза, обрамлённые вырезанными кожаными глазницами, обрели новую глубину. Маска идеально сочеталась с её серебряным ошейником. Подправляя посадку, я провёл рукой по её всё ещё набухшей пизде и круговым движением провернул яйцо внутри. Она закусила губу.

— Это твоя корона, — прошептал я, целуя край кожи. — Помни, кто держит поводок, и кто решает, когда этой ночью тебе раздвинут пизду.

Для Даниэлы — белая маска volto, гладкая и без выражения. Абсолютная пустота. Стоило надеть её, и её университетская личность исчезла полностью: она больше не была двадцатитрёхлетней девушкой с собственной жизнью; она стала безымянной поверхностью, фарфоровым предметом, существующим только для того, чтобы принимать член, пальцы и приказы. Визуальный контраст между ними был именно тем, что мне требовалось.

— Тебе сегодня не нужно лицо, — сказал я, резко ткнув её в затылок, чтобы она опустила голову. — Всё твоё присутствие в этом городе — это твоя дрожь и звук, который издаст твоя пизда, когда я кончу внутрь. Ничего больше.

Я помог им надеть взятые напрокат исторические костюмы: платья из парчи и бархата, весившие по нескольку килограммов. Корсеты я затянул сам, до боли стягивая шнуровку, пока у них не приподнялась грудь и дыхание не стало коротким и контролируемым. Прежде чем закрыть юбки, я проверил яйца по одному, вгоняя по два пальца в каждую пизду, чтобы убедиться в положении. Вытащил влажные пальцы и провёл ими по их накрашенным губам, заставив их попробовать собственные соки. Я поставил приборы в режим «сердцебиение» — постоянную низкую вибрацию, которая всю ночь будет держать их клитор в пульсации. Это были две версии XVIII века, на которые нацепили технологию настоящего времени, спрятанную в их половых щелях.

— Наденьте плащи. Идём на Сан-Марко.

***

Площадь Сан-Марко во время карнавала — живая масса ткани, перьев и скрытых лиц. Тысячи людей движутся под тенью Базилики и Кампанилы, музыка оркестров из исторических кафе смешивается с грохотом фейерверков над каналом. Я остановился у входа на площадь. Достал телефон из кармана и сдвинул оба регулятора на девятый уровень.

Валерия напряглась, её спина слегка выгнулась под парчой. Её перчатки сомкнулись на моём предплечье. Даниэла, за белой маской, выдохнула глухой стон, утонувший в шуме толпы. Я видел, как под длинной юбкой на внутренней стороне её бедра начинает темнеть влажное пятно.

— Идите, — приказал я им на ухо. — И не смейте споткнуться. Та, что кончит без разрешения, проведёт остаток ночи с яйцом, засунутым в задницу.

Переход через площадь был тщательно рассчитанной пыткой. На Сан-Марко во время карнавала физический контакт неизбежен: незнакомцы в масках задевали их плащи, их тела слегка сталкивались с телами девушек в потоке праздника. Каждый случайный касание добавляло адреналина к тому, что я посылал им из кармана. Мужчина в маске чумного доктора споткнулся о Даниэлу и положил ей руку на талию, чтобы удержать равновесие. Она едва не кончила прямо там.

— Себастьян... тут слишком много людей... у меня пизда сейчас порвётся... — прошептала Даниэла, чья белая маска начала запотевать от учащённого дыхания.

— В этом и смысл, девочка, — ответил я, переведя режим на более жёсткие импульсы. — Тысяча человек вокруг, и никто не знает, что у тебя в пизде вибрирует яйцо, а бёдра промокают под платьем. Ты — секрет, дрожащий посреди улицы. Шлюшка в корсете и маске, дарящая своё удовольствие мостовой Сан-Марко.

Валерия держала голову высоко, несмотря на наказание. Она шла на шаг впереди, её кошачья маска бросала вызов толпе, но ритм её шагов становился всё тяжелее. Я заставил её двигаться к центру площади, туда, где барочная музыка из кафе смешивалась в совершенную какофонию.

В какой-то момент группа людей в масках окружила нас и попросила совместное фото. Я с элегантностью согласился, поставил Даниэлу в центр ровно в тот миг, когда поднял интенсивность до максимума. Через белую повязку я видел в её глазах нечеловеческое усилие остаться неподвижной, хотя тело требовало ровно обратного. Незнакомцы рассмеялись, поблагодарили и пошли дальше, не подозревая, что девушка в белой маске только что кончила, заглушив крик, пока позировала им.

Моя Пантера наблюдала за сценой с превосходством, которому не требовались слова. Она переживала то же наказание, но её гордость превращала его в топливо. Даниэле едва удавалось держаться вертикально, и от неё резко пахло сексом под парчой.

— Ты кончила без разрешения, — сказал я ей на ухо, чувствуя остаточный спазм её бёдер под своей ладонью. — Это мы сегодня вечером взыщем с процентами. Полный круг по площади. Хочу, чтобы вы чувствовали камень под ногами, пока держитесь на них одной лишь силой воли, с настолько воспалёнными пиздами, что каждый шаг — мука.

***

Гондола ждала нас у бокового причала, подальше от основного шума. Гондольер был в маске с длинным носом и не произнёс ни слова. Я помог Валерии сесть первой, потом Даниэле. Как только мы отдалились от причала и вошли в узкие каналы района Каннареджо, тишина стала почти осязаемой. Только плеск воды о многовековые стены и ритмичное движение вёсла.

Я перевёл яйца в режим непрерывной глубокой вибрации.

— Сядьте напротив меня, — приказал я, устроившись в кожаном сиденье. — И поднимите юбки до талии. Хочу видеть ваши пизды, пока вы решаете, кто первая заслуживает мой член.

Обе подчинились. Валерия села, раздвинув ноги, вызывающе даже в изнеможении, показывая блестящую пизду и шнурок яйца, выглядывающий между распухших губ. Даниэла съёжилась рядом с ней, но тоже подняла тяжёлую ткань, обнажив бёдра и настолько мокрую пизду, что капли стекали к анусу. Я сполз на пол лодки и опустился на колени между ними. Сначала потянул за шнурок яйца у Даниэлы и вытащил его с тихим влажным щелчком. Я бросил его на пол гондолы — он всё ещё вибрировал.

— Теперь ты пустая, девочка, — сказал я, расстёгивая на ней тёмные штаны и доставая член. — Ты часами держала это внутри, и теперь твоя пизда знает только вибрацию. Давай напомним ей, что такое настоящий хуй.

Я заставил её сползти к краю сиденья и раздвинул ей бёдра руками. Головка моего члена скользнула по раскрытой щели, и я почувствовал, как она сжимается, ища меня. Я вошёл одним мощным ударом, до конца, зажав ей рот ладонью, чтобы крик приглушился в моей руке. Она была настолько мокрой, что вход прошёл чисто и жестоко, и я почувствовал, как она вся пульсирует вокруг моего члена.

— Ты не кончишь, — прошептал я ей на ухо, вколачиваясь в неё короткими, глубокими ударами. — Ты уже кончила без разрешения на площади. Этот член — твоё наказание, а не награда.

Пока я трахал её размеренным ритмом, я дал знак Валерии. Моя Пантера плавно опустилась на пол с обычной для неё грацией, сняла маску и устроилась между моими ногами и ногами другой. Без всяких указаний она прижалась ртом к пизде Даниэлы ровно там, где мой член входил и выходил, вылизывая набухший клитор на каждый удар. Я почувствовал, как язык Валерии касается и основания моего члена каждый раз, когда я выходил, — влажная ласка, вырвавшая у меня рычание.

— Вот так, моя Пантера, — сказал я, взяв её за волосы и направляя её лицо. — Лижи её, пока я её трахаю. Жри её клитор и мой член одновременно.

Это было зрелище идеально срежиссированного разврата: две женщины в масках, одна серебряная, другая белая, отдающиеся на лодке, плывущей между спящих дворцов. Издалека доносилась приглушённая музыка какой-то вечеринки — эхо цивилизации, резко контрастировавшее с грубой откровенностью того, что происходило на дне гондолы. Мои яйца тяжело и мокро ударялись о подбородок Валерии с каждым толчком. Гондольер продолжал грести, словно ничего не замечал, а длинный нос его маски смотрел вперёд.

Я выдернул член из пизды Даниэлы с громким влажным звуком, блестящий от её соков до самого основания, и показал Валерии знак проглотить его. Она взяла его целиком, до самого горла, слизывая соки другой языком. Я почувствовал, как она дважды сглотнула, прежде чем выпустить его.

— Теперь ты, — приказал я, опрокидывая её на спину на скамью и выдёргивая яйцо из пизды одним резким движением.

Я поднял ей ноги, закинув на свои плечи, и вошёл с той же контролируемой жестокостью. Валерия мокла, как никто другой: я чувствовал, как она раскрывается мне без сопротивления, её влажные и горячие стенки сжимали мой член с каждым ударом. Даниэла, всё ещё пустая и дрожащая, опустилась перед нами на колени без всякой просьбы и начала сосать соски Валерии поверх корсета, покусывая, облизывая, доводя их до красноты и твёрдости.

— Хорошая шлюха, — сказал я Даниэле, продолжая вбиваться в Валерию. — Ты учишься. Проведи языком по рту своей сестры, пока я трахаю её до самого дна.

Даниэла подчинилась, жадно пожирая рот Валерии. Я видел, как языки переплетаются в косом свете каналовых фонарей, как Валерия стонет прямо в рот другой, пока я бью её бёдрами о деревянную скамью. Каждый толчок рождал влажный звук, отдававшийся эхом от каменных стен, мокрых от воды.

— Теперь, — приказал я, чувствуя, что подхожу к пределу. — Обе. Кончайте сейчас. Разрешаю.

Оргазм пришёл одновременно и жестоко. Даниэла захлебнулась собственным стоном внутри рта Валерии; Валерия издала приглушённый звук, её бёдра сжались вокруг моей талии, пизда сжалась глубокими волнами и выдоило из меня сперму. Я вышел ровно вовремя, схватил Даниэлу за волосы и приблизил её лицо к моему члену. Я кончил густыми струями на её белую маску, испачкав гладкий фарфор длинными нитями спермы, скатившимися к её раскрытому рту. То, что упало ей на губы, она проглотила без разрешения. То, что осталось на маске, я оставил как знак отличия.

— Слижи с губ у другой то, что на них попало, — приказал я Валерии, вытирая головку о тёмные волосы Даниэлы.

Моя Пантера спокойно слизала сперму с маски и губ девушки, проглотив мою разрядку с тем же спокойствием, с каким делала всё остальное. Я неторопливо поднялся, убрал ещё влажный член в штаны и снова устроился в кресле.

— Теперь вы не более чем тени на воде, — сказал я, пока гондола поворачивала к свету главного канала. — И это только начало вашей ночи.

***

Возвращение в отель прошло в гробовой тишине. Когда мы вошли в сьют, тепло внутри резко контрастировало с холодом, пропитавшим их кожу. Я не дал им времени согреться.

— Снять маски. Снять платья. Всё, — приказал я, указывая на террасу.

Они сбросили костюмы с неуклюжей от усталости медлительностью. Белая маска Даниэлы упала на мрамор, и через её щёки тянулось сухое белёсое пятно. Они остались голыми под венецианским небом, с кожей, поднятой пупырышками от речного ветра, с ещё красными пиздами и бёдрами, липкими от перемешавшихся спермы, соков и пота. Гранд-канал под ними всё ещё жил, последние ночные лодки проходили, не поднимая взгляд. Валерия держала подбородок высоко, хотя бёдра выдавали усталость лёгкой дрожью. Даниэла смотрела в мраморный пол, не в силах выдержать взгляд горизонта, и у неё по-прежнему тянулась белая нитка из уголка рта.

— Опирайтесь на перила. Наклонитесь. Задницы ко мне. Ноги раздвинуть. Смотрите вперёд, — сказал я, доставая кожаный ремень, который заранее оставил на столе террасы.

Они подчинились. Две белые задницы в бледном лунном свете, пизды раскрыты между разведёнными бёдрами, маленькие, собранные анусы прекрасно видны. Порнографическая открытка, обрамлённая подсвеченными куполами по ту сторону канала.

Первый удар пришёлся на ягодицы Даниэлы. Сухой, выверенный, сразу оставивший красный след, блеснувший в свете канала. Она вцепилась зубами в собственный кулак, чтобы не закричать. Второй — по Валерии, с той же силой. Моя Пантера почти не шевельнула бёдрами. Третий удар прошёл через обе ягодицы сразу, оставив диагональную полосу огня на обеих. Я не остановился, пока обе задницы не стали ярко-красными от наказания, с тем жаром, который будет напоминать им обо мне днями. Я насчитал двадцать ударов. Десять каждой. Распределённых между ягодицами и внутренней стороной бёдер. Когда я закончил, пизды обеих были мокрее, чем в начале.

— Себастьян... — прошептала Валерия сквозь зубы, белые костяшки прижаты к мрамору, набухший клитор пульсировал у неё между разведённых ног.

Я не ответил. Подошёл к металлической миске, которую оставила room service, с льдом. Взял кусок, дал ему на мгновение растаять в ладони, пока холод не стал почти болезненным на ощупь, и провёл им по раскалённой полосе, оставленной ремнём на ягодице Даниэлы. Потом прижал его к её лону, вдавив между всё ещё пульсирующими губами после оргазма на канале. Я вогнал лёд внутрь её пизды двумя пальцами, проталкивая до конца.

Крик остался в моей ладони. Контраст между жжением от наказания и экстремальным холодом льда внутри довёл её до судорог; она смотрела на огни дворца напротив, и в её глазах стояли слёзы, которые ветер уносил, не дав им упасть. Я чувствовал, как талая вода течёт у неё по бёдрам, смешиваясь с соками.

То же самое я повторил с Валерией. Взял ещё один кусок и сначала провёл им по отмеченным ягодицам, прежде чем вдавить его в раскрытую пизду. Она не закричала. Её пальцы так сильно сжались на мраморе перил, что побелели, и она издала глубокое рычание, принимая температурный удар на глазах у всей Венеции с той яростной гордостью, что делала её неповторимой. Я заставил её сжать бёдра, чтобы удержать лёд внутри, пока она пристально смотрела на освещённые купола вдали.

— Чувствуйте холод в пизде. Чувствуйте жжение в заднице, — прошептал я, встав позади обеих и обняв их за талию, чувствуя, как соски каменеют под моими ладонями. — Это и значит принадлежать кому-то. Без этой цены не бывает Венеции.

Я подождал ещё минуту, пока лёд не растаял окончательно внутри них, пока ледяная вода не потекла по их ногам и не образовала две маленькие лужицы на мраморе. Только тогда я приказал им подняться.

***

Холод террасы обострил у них все чувства до боли. Я повёл их внутрь, где тёплый свет муранских хрустальных ламп окрасил комнату густым янтарным сиянием. Чёрные простыни на кровати с балдахином казались созданными для финального акта.

— В кровать. Валерия сверху, Даниэла снизу, — приказал я, снимая рубашку и брюки.

Они устроились с той скоординированностью, которая появляется, когда объяснения уже не нужны. Валерия посмотрела на Даниэлу — теперь без маски, с налитым лицом и блестящими глазами — с смесью обладания и вызова, не нуждавшейся в словах.

— Забери её, — сказал я Валерии, усаживаясь на край кровати с вновь твёрдым членом, чтобы наблюдать. — Пусть знает, кто исполняет мою волю этой ночью. Хочу видеть, как ты вылизываешь ей пизду, пока она не забудет собственное имя.

Валерии не нужно было повторять. Её руки сжались на плечах другой с такой твёрдостью, что не оставляла места для переговоров. Она начала целовать её с той же контролируемой жестокостью, с которой делала всё остальное: это были не ласковые поцелуи, а метки собственности. Она прикусила нижнюю губу Даниэлы до стона, втянула её язык, спустила рот по шее, соскам, животу. Даниэла выгибалась под её тяжестью, зажатая между простынями и телом другой, и отвечала на каждый новый стимул с предательской готовностью.

— Смотри мне в глаза, — приказала Валерия, прежде чем опустить голову между её разведённых бёдер. — Смотри, как я ем твою пизду. Чувствуй, что он делает тебе через меня.

Под моим руководством Валерия её пожирала. Она раздвинула пальцами большие губы и нырнула языком плашмя на клитор, всасывая его между губ с непристойным звуком. Я видел, как её язык входил и выходил из пизды Даниэлы, как он рисовал медленные круги по анусу, как возвращался к клитору, чтобы мягко его покусывать. Я видел, как пот покрывает спины обеих, как напрягаются мышцы от усилия. Иерархия была совершенно очевидна: Валерия доминировала, Даниэла распадалась, а я был архитектором каждого спазма.

— Засунь два пальца, — вмешался я, подойдя к краю кровати и пропуская руку по волосам Валерии, пока она работала. — Три. Загни их вверх. Найди точку. Хочу, чтобы она забыла, как её зовут.

Валерия вогнала три пальца до костяшек и начала двигать ими с грубой силой, не прекращая сосать клитор. Звук пизды Даниэлы — влажный, звучный, непристойный — наполнил комнату. Даниэла содрогнулась. Её руки нащупали, за что уцепиться, и в итоге впились в волосы другой, сильнее вдавливая её лицо в своё лоно. Оргазм накрыл её длинной, безвыходной волной, бёдра приподнялись над кроватью, бёдра сжались вокруг головы Валерии, глаза закатились. Когда она наконец рухнула, пустая и безмолвная, Валерия медленно выпрямилась, губы и подбородок мокрые, блестящие в свете свечей, и посмотрела на меня с улыбкой, не нуждавшейся в переводе.

— Теперь она твоя, — сказала она, тяжело дыша, опускаясь на колени на матрас, с всё ещё красными следами на ягодицах, обращёнными к потолку. — У неё уже не осталось ничего, что не принадлежало бы тебе. Она готова, чтобы ты трахнул её как захочешь.

Я забрался на кровать, схватил Даниэлу за щиколотки, дёрнул к краю и развёл её ноги градусов на сорок пять. Вошёл без всякого пролога, погрузившись до яиц в пизду, всё ещё сокращённую последним оргазмом. Я вколачивался в неё методично, удерживая за бёдра и чувствуя, как грудь вздрагивает с каждым ударом. Пока я трахал её, я жестом позвал Валерию. Моя Пантера устроилась на лице Даниэлы, оседлав её рот.

— Лижи её, — приказал я девушке снизу. — Ешь её пизду, пока я её трахаю. Служи обеим сразу.

Комната наполнилась хором стонов. Влажный удар моего члена, входящего и выходящего из пизды Даниэлы, звук, с которым Валерия перемалывала своё лоно о рот другой, рычание, срывавшееся у меня на каждом глубоком толчке. Я видел, как Валерия наклоняется вперёд и целует меня, её язык всё ещё липкий от соков Даниэлы. Я прикусил ей губу и сильно ущипнул соски.

— Повернись, — приказал я, вытащив член из пизды Даниэлы и увлекая её за собой в новую позицию.

Я поставил их обеих на четвереньки, спиной к спине, задницы вместе, пизды открыты рядом друг с другом. Порнографическая открытка собственного изготовления. Я начал чередовать: три толчка в пизду Валерии, три в пизду Даниэлы. Моя Пантера сжималась вокруг моего члена с той натренированной силой мышц Кегеля; девчонка же была чистой влажностью и мягкостью, ещё молодой пиздой, сдававшейся с каждым ударом. Когда я входил в одну, другой я вгонял два пальца в пизду, чтобы та никогда не оставалась пустой.

— Не прекращайте стонать, — приказал я. — Хочу, чтобы весь этаж этого отеля знал, что тут происходит.

Обе стонали послушно, задыхаясь, покорные, лицом в чёрных простынях и с задницами, отмеченными ремнём, направленными к потолку. Я вбивал Валерию сильнее, яйца шлёпали по её клитору с каждым толчком. Я чувствовал, как она сжимается, кусая простыню, чтобы не закричать. Потом перешёл к Даниэле и трахал её с той же грубой силой, пока не почувствовал, как она кончает: пизда сжимается вокруг моего члена волнами, бёдра дрожат без контроля.

Я вышел из пизды Даниэлы и снова вошёл в Валерию. Ещё три глубоких, медленных толчка, чувствуя, как сперма скапливается у основания. Я выдернул член как раз вовремя, схватил обеих за волосы и повернул на матрасе, усаживая их на колени передо мной, лица рядом, языки наружу.

— Откройте рот. Обе. Сведите языки, — приказал я, долбя себя рукой.

Я кончил между их лицами с низким рычанием. Густые белые струи упали на их высунутые языки, на щёки, в уголки губ. Валерия на миг удержала сперму во рту, наклонилась и передала её Даниэле глубоким поцелуем. Я видел, как девчонка проглатывает всё до последней капли, закрыв глаза.

— Вылизать меня, — выдохнул я, подавая им ещё пульсирующий член.

Обе языками прошлись по головке, яйцам, основанию, пока не вылизали меня дочиста. Валерия на прощание поцеловала головку.

Я овладел ею с той же силой, с какой она только что овладела другой. В этом венецианском сьюте, с Гранд-каналом в качестве немого свидетеля за стеклом, власть была скреплена плотью двух женщин, лучше всех знавших мою тьму.

***

Утренний свет вошёл в панорамные окна бледным, холодным голубым цветом, объявляя конец. Канал уже просыпался: первые служебные вапоретто скользили по неподвижной поверхности, их моторы глушил февральский туман. В кровати с балдахином хаос ночи превратился в плотную тишину. Валерия спала, положив голову мне на грудь, её дыхание было ровным, ягодицы всё ещё хранили следы ударов, а бёдра были испачканы засохшей спермой. Даниэла у наших ног всё ещё была без сознания, сведённая к самой своей минимальной сущности, с подсохшей белой дорожкой между грудей.

Я осторожно поднялся и босиком вышел на террасу. Закурил сигарету и смотрел, как туман поднимается над водой, словно призрак всего, что мы построили между этих каналов. То, что мы прожили здесь, было не просто поездкой: это было подтверждение. От Боготы до этого канала мой контроль только укреплялся, приспосабливаясь к каждой сцене, которую предлагала нам Венеция.

Я почувствовал шаги за спиной. Валерия появилась на террасе, укутанная в шёлковую простыню, серебряный ошейник поблёскивал в первом дневном свете. Она остановилась рядом, не говоря ни слова, глядя на купола, поднимающиеся из тумана, с той спокойной уверенностью, что бывает лишь у тех, кто полностью отдал свою волю.

— Карнавал закончился, — прошептала она, положив руку поверх моей на перилах.

— Для мира — да, — ответил я, глядя на неё. — Для нас карнавал вечен. Венеция лишь одолжила нам сцену.

Я без предупреждения распахнул простыню и провёл рукой по её пизде. На губах всё ещё оставались следы моей спермы. Я вогнал два пальца, вытащил их блестящими и поднёс к её рту. Она облизала их дочиста, не отводя от меня взгляда.

Мы вернулись внутрь, чтобы разбудить Даниэлу. Она медленно открыла глаза, и я увидел в них то, что всегда ищу в конце: растерянность, остаточное удовольствие и, прежде всего, признание того, кто принимает решения. Я заставил её ещё раз опуститься на колени перед панорамным окном, пока мы собирали багаж, с открытым ртом и высунутым языком. Я на мгновение вставил ей в рот вялый член, не двигаясь, просто чтобы она почувствовала вес — напоминание о том, что её положение не меняется от того, что солнце взошло. Через несколько секунд я вытащил его и поцеловал её в лоб.

Лодка ждала нас у частного причала. Пока мотор разрезал спокойные воды канала и дворцы оставались позади, я смотрел на обеих. На Валерию — гордую, точную, с серебряным ошейником, отражающим зимнее солнце. На Даниэлу — измотанную, но уже необратимо не похожую на ту девушку, что садилась в самолёт в Боготе, с всё ещё липкими бёдрами под чистым платьем. След нашего пребывания останется в каналах, в эхе стонов под мостами, в текстуре льда, тающего внутри их пизд, во вкусе спермы, проглоченной под масками.

Венеция одолжила нам свою сцену. Мы воспользовались ею как следует.