Меня наказали линейкой перед вылетом

Когда Bruno вошёл в спальню со стаканом воды, в который выжимал лимон, он не удивился, увидев её спящей голой лицом вниз. Ноги раздвинуты, руки раскинуты крестом на простыне, испачканной влажными пятнами. На краю кровати, без одежды, потягивался другой — тот, которого она называла Третьим.

Это было необычное субботнее утро. После того как накануне ночью они выебали её так, что у неё не осталось сил даже стоять на ногах, пришло сообщение: аэропорт закрывается, и вылет откладывается на несколько часов. Bruno скучающе прошёлся по кухне квартиры и наконец нашёл что-то в ящике кладовки.

— Смотри, что я нашёл, — сказал он Третьему, показывая старую зелёную школьную линейку. Одну из тех тридцатисантиметровых, толстых и гибких, с цифрами, уже стёртыми временем. — Кто вообще хранит такую линейку? — спросил он, не ожидая ответа.

Третий посмотрел на неё с чем-то похожим на ностальгию.

— Это из первых, как моя. С дырочкой в углу, и я так и не понял, какого чёрта её там делали.

И снова посмотрел на неё: на загорелую кожу узкой спины, на тонкие, сухожилистые руки, на маленькую, тугую и вздёрнутую попку — из тех, на которых хочется ставить метки просто из чистой злобы.

— Но для других дырочек мы точно знаем, для чего они нужны, — добавил он, просовывая ногу между её бёдрами; она уже просыпалась и, опираясь на локоть, пыталась приподняться. Bruno поставил ей на ногу свою и не позволил.

Ещё не рассвело окончательно, а она уже поняла, что они собираются продолжить использовать её. Она была разбита, всё тело ломило, во рту пересохло, как после чрезмерной тренировки по боксу в зале. И она знала, что в таком состоянии, измотанная и одурманенная сном, кажется им ещё аппетитнее. Крыса в лапах у кота. Разобранная на части — именно такая добыча любима хищниками.

Третий допил воду и сел у изножья кровати, играя линейкой по её коже. Она чувствовала, как та скользит по спине, кромка проходит вдоль позвоночника, потом снова вверх и вниз до узкой тугой талии, затем ниже, между ягодиц, и медленно добирается до её лона.

Она вцепилась в простыни обеими руками. Первый удар линейкой прозвучал резко, жгуче, по круглой ягодице. По гладкой белой коже протянулась красная полоса. Она уткнулась лицом в простыню, прикусила губу и приготовилась ко второму удару, который не заставил себя ждать и взорвался по другой ягодице.

Bruno перевернул её на спину, взяв за руку. Её кукольное лицо и маленькие глаза от недавнего сна казались ещё меньше. Она была прекрасна даже с потускневшими губами, раздавленная, с растрёпанными волосами, падающими на лоб. Голова оказалась у члена Bruno, который откинулся на спинку кровати, и без всякого предисловия он сунул его ей в рот.

Её использовали с прошлой ночи. Она спала, пропитанная сексом, прижатая к одному из них. И теперь, едва проснувшись, она поддавалась той дрожи, которую вызывали в ней их уже твёрдые, жадные до неё члены. И этот зелёный кнут, который собирался вгрызться в её кожу.

Линейка скользила по животу, предвосхищая удар. Она касалась бёдер, опускалась к коленям, поднималась по внутренней стороне округлых ног. Ласкала её лоно, мягко, и тогда она испугалась худшего. Но линейка снова поднялась по животу, и она смогла сосредоточиться на том, чтобы старательно сосать член Bruno.

— Знаешь, старик? Утренний секс безличен, — услышала она голос Bruno. — Это просто для того, чтобы удовлетворить тело. И всё.

Она подумала, что он прав, но промолчала. Это были остатки похоти, пережившие сон и теперь начинавшие брать своё на её коже, в её рту. Желание, чтобы её использовали, раскрыли, снова и снова проникали в неё. Ещё один раз. Всего один.

Такая линейка была у монахини в школе. Когда её ставили в шеренгу за малейшую провинность, женщина проводила по её ноге холодным ребром, а потом обрушивала удар. «Без слёз», — предупреждала она. И если в тишине всё же срывалась слеза, она выводила её из класса и оставляла отметины на коже там, где никто не увидит. Так она научилась терпеть наказание, а иногда даже брала на себя наказание младшей сестры, чтобы не наказали её.

Теперь мысль об этой линейке тревожила её, но запах секса, вкус секса, горячая кожа этих двоих, твёрдость их тел и их крепкие руки разжигали её. Смесь страха и желания, удовольствия и боли.

Пока Третий, у изножья кровати, играл с её кожей, она утыкалась лицом в волосатые яички Bruno, пытаясь его удовлетворить. Её тело тянулось тонко и соблазнительно: едва заметные груди, плоская и жёсткая талия, рельефные ноги, которые она отдавала другому мужчине на простынях с пятнами.

Её жаждущие мышцы съёживались на кровати, и она отдавалась этому крестному пути, желанию быть взятой и наказанной, если они того захотят. Быть подчинённой, использованной для чего угодно. Удар линейкой взрывался по одной ноге, потом по другой, заставляя её стонать, но теперь уже скорее от желания, чем от боли.

Рассветало. Потом они поедут в аэропорт. Это был утренний рейс, как они это называли. Они воспользуются ею и вернутся в свои дома, к своим семьям, а она, заехав в торговый центр за обувью и духами, вечером улетит в свой город. В воскресенье увидит мать, а в понедельник снова станет серьёзной управляющей финансовой компании. Но сейчас она принадлежала им, среди запаха спермы, среди её кислого и сладкого вкуса, который она жадно глотала.

Третий опустился на колени на кровать. Провёл линейкой по внутренней стороне её бедра, заставляя её раздвинуть ноги ещё шире, а потом по животу, вырвав у неё стон, наполовину из страха, наполовину из глубочайшего удовольствия.

С каждым ударом линейки, который наносил Третий по бёдрам, по гладким ногам, по талии, она всё сильнее старалась сосать, лизать, тереться лицом о тот красный, горячий член, который предлагал ей Bruno. Линейка ранила её; хлопок заставлял её вздрагивать. И между скольжением её кончика по бокам и сухим ударом по бедру она пыхтела, как течная сука. Это заметили оба.

— Одну ногу на плечо, брат, придётся так, если не возражаешь, — сказал Третий снизу.

— Да брось, я её подержу. И дай сюда линейку, я уже знаю, куда надо дать этой шлюшке.

Третий, стоя на коленях между её ног, раздвинул их, приподнял и сложил ей на живот. Он нацелил свою горячую, твёрдую как кость плоть и вошёл с невероятной лёгкостью, глубже, чем она считала возможным. Согнутая, нанизанная и неподвижная под восьмьюдесятью килограммами мужчины, она увидела, как он передаёт линейку Bruno, который прижимал её руки над головой и оставлял её груди открытыми.

Она угадала удар за несколько секунд до того, как почувствовала его: хлёсткий ожог полоснул ей по груди, разорвал кожу, распахнул хрупкий сосок, который за секунды из белого стал пурпурно-красным и невыносимо жёг. Но боль не уменьшала удовольствия от ощущения, что её раскрыли, пронзили и наполнили так, как она и не могла представить.

Раненый сосок только усиливал удовольствие. Она тяжело дышала. И когда второй удар линейки обрушился на другую грудь, более точный и злой, она закрыла глаза. Посреди этого адского жжения, мокрая от пота и покорённая, она поняла, что среди них она всего лишь вещь, предмет удовольствия, беззащитное животное. И это сорвало её в такой раж, какого она прежде и представить не могла.

Зажатая на спине, с головой у промежности Bruno и согнутая, с ногами на плечах Третьего, она почувствовала, как край линейки медленно давит на её распухшие соски. И без того, чтобы кто-нибудь хоть пальцем коснулся клитора, это прикосновение толкнуло её в неконтролируемый оргазм, поднимающийся из живота. И так, как маленькое животное, бьющееся от удовольствия, освобождённая от всякого стыда, она позволила телу заполниться болью и удовольствием одновременно. Она стонала, потом визжала, глухо кричала, съёжившись, с руками, зажатыми над головой, — в оргазме, сотканном из страдания и наслаждения, которое её превосходило.

Третий, с членом внутри, сдерживался, чувствуя, как она конвульсивно содрогается изнутри. У неё был открытый рот в немом крике, глаза зажмурены, будто она вот-вот разрыдается, талия напряжена. И только когда она начала успокаиваться, ещё до того как перестала хрипло дышать, мужчина без пощады распластал её, вошёл до самого конца и излился внутри, заставив её снова закрыть глаза и пережить оргазм заново.

***

Bruno не переставал водить краем линейки по её животу и соскам — с любопытством и злобой. Когда Третий отстранился и сел на край кровати, она вытянула ноги на простынях. Bruno раздвинул их линейкой и медленно провёл по внутренней стороне. Каждый контакт заставлял её дрожать.

Она лежала перед ним на спине, а он всё так же опирался на изголовье, и отсюда видел, насколько она возбуждена: расширенные зрачки, покрасневший нос, обесцвеченные губы. Слюна намочила ей волосы, а на висках блестели капли пота. Из едва заметных грудей поднимались только соски — прежде розовые, а теперь гранатовые, распухшие от ударов.

Он провёл линейкой мягкими постукиваниями по животу, довёл её до края губ и заставил её сосать её. Она была у его ног, напряжённая, твёрдая, как зверь в засаде, тяжело сопя от тревоги. И с мучительной медлительностью он провёл линейкой по клитору, растирая его, придавливая. Только и всего.

У неё он был так распухший, что головка выглядывала между губ. Он тёр по нему линейкой, а она только тяжело дышала, парализованная; лишь бёдра реагировали на край, который входил между складок и раздвигал её.

Bruno понял, что она ждёт удара именно туда. Что эта тревога, это ожидание держит её на границе величайшего из её запретных удовольствий. В какой-то момент она сомкнула ноги.

— Если сведёшь ноги, я пойду в душ и уйду, — предупредил он.

Не колеблясь, она снова раздвинула их и прикусила губы. Он наносил ей лёгкие, но угрожающие удары по уже мокрому лону.

— Пожалуйста, пожалуйста, — пробормотала она.

— Пожалуйста что?

— Не обращайся со мной так, не… не так. — Она смотрела на него своим сладким, примерным девичьим лицом, с приподнятыми бровями и влажными глазами.

— Тебе нравится чувствовать хороший удар линейкой?

Она долго не отвечала, прежде чем тихо прошептать слабое «да» и кивнуть.

— И тебе понравилось чувствовать линейку на сиськах?

— Меня заводит, — ответила она, кивая. — Мне нравится, что тебе это нравится, — добавила почти шёпотом.

— Конечно. А теперь ты хочешь удар линейкой по своей киске, да? Ты очень шлюха. Удар туда, прямо по кнопке.

— Нет, только не туда, пожалуйста, не… — Она перевела дыхание и продолжила мягко: — Не знаю… если ты хочешь. — И почти со всхлипом услышала себя: — Да, да, именно этого вы и хотите… но не мучай меня больше, я этого не выношу.

— Ладно. Я дам тебе туда, но когда захочу.

Он улыбнулся ей, перестал говорить и снова сунул линейку ей между губ, оставляя посередине обнажённый, твёрдый и распухший клитор, который пульсировал. Он тёр его сверху вниз, придавливая из чистого любопытства, и она больше не выдержала: начала кончать мягким, почти деликатным оргазмом. Она закрывала глаза и поднимала бёдра, ища кого-то, кого там не было, зрачки закатывались, и глухой крик раздувал ей грудь.

Bruno посмотрел на Третьего, который с улыбкой не упускал ни одной детали и кивал ему в ответ. Он нанес ей несколько коротких тычков.

— Хорошо. То, чего ты и ждала, шлюшка.

И обрушил сильный, точный, сухой удар по клитору. Она выдохнула так, будто больше никогда не сможет вдохнуть, сунула ему лицо между ног, вонзила ногти ему в руки, и у неё вырвался оргазм, каких он видел в жизни совсем немного. Что-то вроде судороги свело её; она сомкнула ноги, съёжилась в позе эмбриона, и прошло немало времени, прежде чем она снова перевернулась на спину, всхлипывая, приходя в себя.

Она всё ещё тяжело дышала от чистого возбуждения, и с её личиком зажатой, подавленной управляющей, с лицом элегантной женщины, снова раздвинула ноги, отдаваясь им. Чтобы не отставать, он снова ударил её линейкой по лону, и у неё случился ещё один, более мягкий оргазм.

Когда она восстановила дыхание и отпустила руки, в которые вцеплялась, она посмотрела на него с выражением, которое было скорее гримасой, чем улыбкой.

— Со мной вы можете делать что угодно. Я ваша, для чего захотите, — прошептала она вполголоса.

И медленно, хрупко, словно каждое движение стоило ей того, чтобы собрать разболтанные кости, она стала выпрямляться, поворачиваться на кровати, таща за собой грязные простыни, потому что просто не могла подняться, пока не оказалась лежащей перед ним. Она пододвинула промежность как можно ближе, ища его уже готовый член, и пальцами обеих рук раскрыла розовое, мокрое лоно, предлагая его ему.

— Что захотите, — сказала она.