Ночь, когда мой бывший начальник вернулся лишь затем, чтобы воспользоваться мной
Я Карла. Мне тридцать девять лет, я уже пять лет как разведена и всегда была женщиной, которая принимала своё желание, ни перед кем не извиняясь. То, о чём я расскажу, случилось несколько недель назад, и я до сих пор не могу решить, жалею ли об этом или повторила бы всё в точности.
В 2022 году у меня был любовник в офисе. Дамиан — буду называть его так, потому что настоящее имя не важно — был старше меня на четырнадцать лет. Директор своего отдела, разведённый, с низким голосом, звучавшим так, будто он точно знал, о чём ты думаешь, ещё до того, как ты закончишь фразу. Внешне он не был самым эффектным мужчиной на этаже: широкая грудь, большие руки и взгляд, который не моргал. Но его уверенность, эта манера просить о чём-то так, словно другого ответа, кроме «да», не существует, сводила меня с ума.
Мы трахались в его кабинете по пятницам после обеда, когда остальные уже расходились. Он запирал дверь, опускал жалюзи и оглядывал меня с ног до головы из-за стола, словно я уже стояла перед ним голая. Я быстро поняла, чего от меня ждут: подойти, встать на колени на ковре между его ног, расстегнуть ему ширинку зубами и вытащить член, не дожидаясь, пока он скажет. Член у него был толстый, с крупной головкой, такой, что растягивал рот до боли в челюсти. В первый раз, когда я отсосала ему, у меня выступили слёзы, а он вытащил его из моего рта, схватив меня за волосы, вытер большим пальцем слюну с подбородка и сказал: «Дыши носом, шлюха, этому ты научишься». И я научилась. Научилась сосать ему яйца, одновременно дроча обеими руками, научилась глотать сперму, не закашливаясь, научилась держать его в горле и смотреть на него снизу вверх слезящимися глазами, потому что от этого он зверел.
После минета он одним толчком усаживал меня на стол, срывал с меня трусики, если я осмеливалась их надеть — через три пятницы он запретил мне носить бельё по пятницам, — и трахал меня, прижимая бумагами отдела к спине. Он раздвигал мне ноги, закидывая мои каблуки себе на плечи, и резко вводил член до самого конца, сухо вталкивая таз и заставляя меня кричать в собственное предплечье, чтобы меня не услышали уборщики. Он трахал меня, глядя мне в лицо, не отводя глаз, а когда замечал, что я вот-вот кончу, вытаскивал его целиком и оставлял меня тяжело дышать, раскрытую и пустую, пока я шёпотом не начинала умолять вставить его обратно. Только тогда он снова входил в меня — медленнее, с улыбкой.
Иногда — в машине, на подземной парковке. Он заставлял меня перебраться на пассажирское сиденье, откинуть спинку, снять юбку и встать на колени у него между ног, упираясь раздвинутыми ногами в руль и потолок. Огромными ладонями он держал меня за бёдра и двигал вверх-вниз в своём ритме, не позволяя мне двигаться самой, шепча на ухо непристойности: «Вот так, оседлай его, двигай задницей, быстрее, ещё». Стёкла запотевали за две минуты, а я кончала на нём, кусая воротник его костюма, чтобы не стонать, чувствуя, как его член пульсирует внутри меня и как потом кончает он — долго и густо, оставляя сперму стекать по внутренней стороне бёдер, когда я выходила из машины и приводила себя в порядок, глядя в зеркало.
Один раз — всего один — у меня дома, и он заставил меня пообещать, что больше я его не приглашу. «Я не смешиваю сферы, — сказал он. — Ты моя офисная шлюха». Он произнёс это с присущим ему спокойствием, а я рассмеялась и назвала его свиньёй. И мы снова трахнулись. В ту ночь он держал меня в постели четыре часа. Связал мне запястья собственным галстуком у изголовья, раздвинул ноги и вылизал мне киску, заставив кончить три раза подряд, безжалостно посасывая клитор, когда я уже не выдерживала, и погружая два пальца до костяшек, пока я умоляла его остановиться. Потом перевернул меня, поставил раком и вошёл сзади, держа за волосы, сначала трахая мою киску, а затем смазывая пальцы моими соками, чтобы подготовить мою задницу. Он медленно, терпеливо, с хирургической точностью растянул меня, пока я не смогла принять весь его толстый член в жопу, а он не смог шлёпать меня по ягодице каждый раз, когда я осмеливалась закрыть глаза. Я кончила как сука — с его членом в заднице и пальцами в киске. Он кончил внутрь меня и заставил остаться лежать на животе, раздвинув ноги, пока сперма вытекала наружу, а он смотрел на это своим немигающим взглядом.
Между нами была чистая доминация. Он отдавал указания, я выполняла. Связывал мне запястья галстуком, заставлял вставать на колени, прежде чем я могла к нему прикоснуться, называл меня словами, которые в другом контексте меня бы оскорбили, но из его уст заставляли таять: шлюха, свинья, хорошая сучка, моя игрушка. Член у него был толстый, не слишком длинный, и он точно знал, что с ним делать. Умел ждать. Умел смотреть на меня так, будто я была десертом, а он хорошо поужинал.
В конце того года его перевели в Цюрих. Важное повышение, новый уровень, офис с видом на озеро. Он сообщил мне об этом за две недели до отъезда, в своём кабинете, застёгивая ремень.
— Было хорошо, Карла. Береги себя.
Ни поцелуя, ни обещания, ни «я позвоню». Только это — и он ушёл.
Я провалилась в это сильнее, чем готова была признать. Первые месяцы несколько раз ему писала. Он отвечал коротко и холодно, максимум двумя фразами. Потом перестал отвечать. Я думала слетать в Швейцарию, чтобы увидеться с ним, но в конце концов не решилась: меня пугала мысль появиться у двери мужчины, который уже решил меня забыть.
Я зализывала раны как могла. Скачала Tinder, набрала два килограмма, снова их сбросила, познакомилась с несколькими неплохими мужчинами и с несколькими такими, о которых даже вспоминать не стоило. Почти всегда это были приключения на одну ночь. Ни один не разговаривал со мной, как Дамиан. Ни один не трахал меня, как Дамиан. Те, у кого были толстые члены, не умели ими пользоваться, те, кто умел, кончали за пять минут, и никто не осмеливался командовать мной так, как мне нравилось. Когда они засыпали, я заканчивала сама — лёжа животом на подушке и представляя Дамиана у себя за спиной.
***
Он вернулся осенью 2025 года. На этот раз не как коллега, а как генеральный директор филиала. Начальник моего начальства. Его имя появилось в приветственном письме исполнительного комитета, и я пролила кофе на стол.
Первые дни я видела, как он проходит по коридорам в тёмно-синем костюме, с улыбкой важного человека, на совещания с немецкими и швейцарскими делегатами. Он ни разу на меня не посмотрел. Для него я перестала существовать — это было ясно. Я предпочла бы, чтобы он меня ненавидел, смотрел на меня с презрением — что угодно; но безразличие раскололо меня надвое.
Я продержалась месяц. Однажды вечером, после трёх бокалов вина и всех плохих решений, которые принимают в половине двенадцатого, я написала ему.
«Привет, Дамиан. Я знаю, что теперь для тебя я пустое место. Возможно, всегда им была. Но если когда-нибудь тебе захочется поговорить наедине, вне работы, я буду здесь».
Я дрожала, глядя на телефон. Три серые полоски «печатает», а потом — ничего. Я заблокировала экран и сунула телефон под диванную подушку, словно так могла отменить то, что сделала.
Шесть дней ответа не было. Я убедила себя, что всё кончено, что я всё испортила и что, если повезёт, он просто спустит это на тормозах и не уволит меня. И тогда, в четверг после обеда, пришло сообщение.
«Привет, Карла. Надеюсь, ты в порядке. Сегодня вечером я тебе позвоню».
Я вышла из офиса словно парила. Поужинала чем-то, чего даже не помню, села на диван с телефоном в руке и стала ждать. Ждала до двенадцати десяти, уже почти сдалась. И тут телефон зазвонил.
— Привет, шлюха, — сказал он без приветствия.
Я одновременно рассмеялась и чуть не расплакалась.
— Привет, Дамиан. Спасибо за «шлюху». И за два года молчания. Расскажешь, как ты?
Повисла долгая тишина. Я слышала его дыхание. Я снова занервничала, как подросток.
— Я в порядке, — наконец сказал он. — Швейцария оказалась всем, чего я ожидал. Но мне не хватало некоторых вещей отсюда.
— Некоторых вещей. Меня, полагаю, нет.
— Именно.
Снова тишина. Я кусала губу до боли. Одна часть меня хотела повесить трубку и стереть его номер. Другая уже промочила трусики, просто слушая, как он дышит.
Мы проговорили ещё двадцать минут — если разговором можно назвать ситуацию, когда один отвечает односложно, а другая заполняет паузы. Я рассказывала ему всякие глупости про офис, мать, поездку в Лиссабон. Он комментировал ровно настолько, насколько было нужно. Но перед тем как повесить трубку, не меняя тона, бросил фразу, которая преследовала меня следующие часы.
— Ты живёшь одна в квартире на улице Арибáу?
— Да. Почему?
— Завтра в половине восьмого утра я буду внизу, у твоего подъезда. Ты оставишь дверь квартиры приоткрытой. Разденешься догола, я не хочу видеть на тебе даже носков. Сядешь на стул в гостиной, лицом к окну, раздвинув ноги и положив руки на подлокотники. Не трогай себя. Я войду, сяду напротив и буду смотреть на тебя столько, сколько захочу. Ты не будешь разговаривать. Не будешь двигаться. Только позволишь на себя смотреть.
У меня перехватило дыхание.
— Ты издеваешься?
— Нет.
— Дамиан, это… странно. Это унизительно.
— Да.
— Я не стану предметом в собственной гостиной, чтобы ты пришёл напомнить мне, чего я стою.
— Тогда не открывай дверь. Доброй ночи, Карла.
И он повесил трубку.
***
Я не спала. Ворочалась до половины пятого утра, а потом расплакалась от бессильной злости. Потому что я собиралась это сделать. Я поняла это в два часа. В три уже представляла сцену: какой стул поставить напротив окна, поднимать ли жалюзи, закрывать ли дверь ванной, видимую из гостиной. В четыре я заметила, что глажу себя под пижамой: киска набухла, пальцы скользили в собственных соках, а я представляла, как он входит. Я заставила себя убрать руку. Он сказал, что мне нельзя трогать себя. Нельзя уже сейчас — чтобы утром я была ещё более распалённой.
В шесть зазвонил будильник, хотя я так и не сомкнула глаз. Я медленно приняла душ. Осторожно выбрилa всю киску, оставив на лобке лишь тонкую полоску, потому что ему так нравилось, увлажнила кожу, нанесла духи, которые он дарил мне на Рождество, когда мы ещё были… кем бы мы ни были. Высушила волосы и оставила их распущенными. Краситься не стала: при таких обстоятельствах это казалось бессмысленным.
В семь двадцать я уже была голой. На минуту села на край кровати и посмотрела на свои руки. Они дрожали. Я взглянула также на соски — твёрдые как камни уже полчаса, — на живот и на выбритую, влажную киску и подумала: «Через десять минут это тело будет перед ним, а он не сможет меня тронуть».
В семь двадцать пять я притащила обеденный стул в гостиную и поставила его напротив окна, как он велел. Подняла жалюзи наполовину. Косой утренний свет очертил моё тело в стекле. Снаружи ничего не было видно — я живу на четвёртом этаже, напротив внутреннего двора, — но ощущение, будто я выставлена на улицу, покрыло меня мурашками.
В семь двадцать восемь я оставила дверь квартиры прикрытой, заперев её на первый оборот замка. Вернулась в гостиную. Села. Положила руки на подлокотники. Раздвинула ноги.
И стала ждать.
В семь тридцать две я услышала, как открылась дверь. Шаги в коридоре. Я не повернула головы. Мне было запрещено двигаться. Сердце билось так сильно, что я была уверена: он тоже это слышит. Я чувствовала, как киска сама собой сжимается, как капля скользит по щели до задницы и оттуда на деревянное сиденье.
Дамиан вошёл в гостиную. Краем глаза я увидела его: тот же тёмно-синий костюм, что и в первый день после возвращения, пиджак висит на руке, галстук ослаблен. От него пахло прежним одеколоном — смесью кожи и лимона, которая два года преследовала меня во сне.
Он взял обеденный стул, неторопливо подтащил его, поставил в полутора метрах от моего, по диагонали. Сел. Скрестил ноги. Положил локти на подлокотники и соединил кончики пальцев у подбородка.
И стал на меня смотреть.
Долго он ничего не говорил. Не знаю, сколько именно. Пять минут, десять, пятнадцать. Я чувствовала холодный воздух между бёдрами, тяжесть грудей, пот, выступавший между лопаток. Чувствовала, как его взгляд медленно скользит по мне: по лицу, шее, плечам, соскам, затвердевшим без моего разрешения, животу, раскрытой и мокрой киске, бёдрам, босым ступням на паркете.
— Шире, — внезапно сказал он.
Я раздвинула ноги ещё на сантиметр.
— Ещё.
Я развела их настолько, что внутренняя поверхность бедра заболела. Чувствовала, как губы киски сами раскрываются, как с лёгким влажным звуком отлипают от внутренней стороны бёдер, как клитор набухает и блестит под светом окна.
— Вот так.
Он снова замолчал. Я чувствовала, как раскрываюсь без единого прикосновения. Чувствовала каждый пульс между ног. Я была настолько мокрой, что ощущала, как струйка течёт по щели и капает на дерево. И одновременно густой стыд поднимался к горлу, обжигал щёки. Это была самая странная смесь возбуждения и унижения в моей жизни.
— Покажи мне сиськи, — сказал он. — Вытяни их сильнее. Прогнись.
Я прогнулась, прижав затылок к спинке, подняв груди на уровень его взгляда. Соски стали ещё твёрже, будто знали, что он их оценивает. Я увидела, как у него дёрнулся кадык, когда он сглотнул. Увидела выпуклость на брюках — та медленно росла под тканью костюма, — и прикусила язык, чтобы не застонать от одного этого.
— А теперь покажи мне киску. Раздвинь её пальцами, но не трогай клитор. Не трогай его, Карла. Если коснёшься клитора, я встану и уйду.
Я дрожащей рукой опустилась к лобку. Раздвинула губы указательным и средним пальцами, сложив их перевёрнутой буквой V, раскрываясь до самого дна и чувствуя себя ещё более голой с рукой там, чем без неё. Клитор пульсировал, набухший, требующий, чтобы его хотя бы задели. Я не коснулась. Выдержала.
— Я помню каждый сантиметр, — пробормотал он почти про себя. — Ты не изменилась. Всё ещё самая послушная шлюха, какая у меня была.
— Дамиан…
— Замолчи.
Я закрыла рот.
Он ещё некоторое время смотрел на меня в таком виде: с раскрытой между моими пальцами киской и выставленными грудями. Достал телефон из кармана, что-то проверил, убрал обратно. Не фотографировал, не снимал. Просто смотрел. Как человек, рассматривающий картину в музее, которым больше не владеет. Я знаю, что у него промокли трусы, потому что увидела потемневшее пятно на выпуклости брюк; знаю, что ему трудно дышать носом; знаю, что он из чистого упрямства сдерживал желание достать член прямо там — чтобы доказать мне и себе, что способен держать меня перед собой в таком виде и не прикасаться.
Когда прошло около получаса, он встал. Взял пиджак. Подошёл ко мне, наклонился и поцеловал в лоб. Сухой, короткий, почти отцовский поцелуй. Его рука скользнула по моим волосам и задержалась на секунду дольше, чем нужно, на затылке. Он провёл большим пальцем по моей нижней губе, на мгновение сунул его мне в рот, вытащил влажным от моей слюны и поднёс к собственным губам, медленно посасывая передо мной.
— Спасибо, Карла.
— И всё? — спросила я и возненавидела себя за дрожь в голосе.
— Всё.
— Ты когда-нибудь меня трахнешь?
Он впервые улыбнулся. Маленькой, почти печальной улыбкой.
— Я бы с удовольствием. С удовольствием прямо сейчас раздвинул бы тебе ноги на этом стуле, вылизал киску, пока ты не стала бы умолять, и вошёл бы до самого конца, кусая тебя за шею, как по пятницам в кабинете. Но на этой неделе я подаю в отставку. Возвращаюсь в Цюрих, на этот раз насовсем. У меня предложение, от которого я не могу отказаться.
Я смотрела на него. Не знала, хочу ли ударить его или расплакаться.
— Ты ублюдок.
— Знаю. — Он развернулся и пошёл в коридор. Перед выходом из гостиной обернулся. — Когда я уйду, сомкни ноги. Оденься. Иди на работу. И на этот раз по-настоящему забудь меня. Ты меня не заслуживаешь.
И он ушёл. Я услышала, как закрылась дверь, как тихо защёлкнулся замок, его шаги на лестничной площадке, лифт.
Я просидела ещё десять минут в точно такой же позе. Голая, раскрытая, глядя в потолок. Не двигаясь. Будто, если пошевелюсь, слишком рано признаю, что всё закончилось. Потом опустила руку — теперь уже да, — поднесла её к мокрой киске и стала тереть клитор большим и указательным пальцами по кругу, яростно. Я кончила меньше чем за две минуты, кусая другой кулак, чтобы не закричать, с дрожащими бёдрами и скрипящим подо мной обеденным стулом. Я кончила, думая о нём. О его члене, который меня не коснулся. О его рте, посасывающем большой палец, влажный от моей слюны. Я кончила в слезах, и они стекали по вискам в волосы.
Потом встала, опустила жалюзи, забралась в душ и долго стояла под струями воды.
В офис я пришла поздно. Никто ничего не сказал. Дамиана не было: он заперся в кабинете с юристами и составлял заявление об уходе. Больше я его не видела. Через две пятницы одна коллега рассказала мне в столовой, что он уже в Швейцарии.
Иногда по ночам я сижу на том же стуле в гостиной, в пижаме, с бокалом вина, и спрашиваю себя, что, чёрт возьми, произошло со мной тем утром. Как возможно, что мужчина, не прикоснувшись ко мне, оставил меня более опустошённой и использованной, чем любой из любовников, которые меня трахали.
Самый честный ответ, который я могу дать, таков: потому что я подчинилась ему, зная, что мне будет больно. Потому что выбрала раскрыться перед ним, зная, что он уйдёт. И потому что в глубине души всё ещё надеюсь: однажды самолёт из Цюриха приземлится, он без предупреждения поднимется ко мне и попросит сделать что-нибудь ещё — любое абсурдное и унизительное.
Пошёл ты, Дамиан. И я тоже — особенно я.