Привязанная к стволу, пока грязь пожирала её

Камила любила гулять среди дубов, когда весь остальной мир дремал после сиесты. Она говорила, что чаща не лжёт, что горы и лес показывают себя такими, какие они есть: порой прекрасными, почти всегда враждебными. «Природа ничего не скрывает», — думала она, ступая по листве в сьерре Вальдебра. «Если хочет — обнимет; если хочет сожрать — сожрёт». И эту прямоту она предпочитала офисному шуму.

Сначала она ходила в походы с сельской группой по воскресеньям. Потом начала исчезать среди недели, одна, с набитым до отказа рюкзаком. А через несколько месяцев оставила размеченные тропы и стала уходить без цели, ориентируясь по тени скал или по солнцу, когда ему удавалось пробиться сквозь кроны.

Она, правда, была осторожна. В рюкзаке у неё лежали огниво, две длинные верёвки, тёплая одежда, налобный фонарь, карта, нож, аптечка, сигнальная ракета, которую она надеялась никогда не использовать, заряженный телефон и баллончик с перцовым спреем. Она почти никогда не сталкивалась с людьми, почти никогда, но она была молодой женщиной посреди леса и не собиралась играть в невинность.

И ещё две вещи, которые не помогали выжить, но стали необходимыми: толстый силиконовый фаллоимитатор и маленький вакуумный стимулятор клитора. Свои «партнёры», как она их называла. Когда она была уверена, что в радиусе нескольких километров нет ни одной живой души, она садилась у ствола и мастурбировала целый час, заново открывая для себя, как прекрасно можно стонать вслух, не заглушая голос подушкой.

Тем утром она выбрала участок карты, где ещё ни разу не бывала. Это была низина, полная луж, грязи и низкорослой растительности. Одевалась она соответственно: непромокаемые штаны, высокие ботинки с хорошей подошвой, термокофта, тонкий жилет. На всякий случай она намазалась репеллентом даже под одеждой. Влажность обещала быть скверной, комары — ещё хуже.

После двух часов ходьбы она углубилась в место, где берёзы росли слишком тесно, а солнце едва просачивалось. Под ботинками мягко похрустывала земля. Каждый шаг давался тяжелее предыдущего. В какой-то момент грязь проглотила её ботинок целиком, а когда она сделала следующий шаг, правая нога ушла в неё до колена.

Она замерла. Тина втягивала её с мягкостью, будто с намерением. Пульс стал медленным. Она узнала рисунок: зыбучие пески. Не монстр из фильмов, а более домашняя и тихая версия, но в этом месте, одной и за несколько километров от последней тропы, это было неважно. Она изо всех сил рванула ногу. Та выскользнула с неприличным чавкающим звуком.

Она отступила к сухому камню, села и перевела дыхание. Вытерла руки влажной тряпкой и открыла карту, чтобы отметить участок. Пока она жевала энергетический батончик, ей стало ясно, что место тихое, прохладное, тенистое, идеальное. Возможно, пришло время для её партнёров.

— Отметим это, — пробормотала она с кривой улыбкой.

Она достала вакуумный стимулятор из бокового кармана, положила фаллоимитатор на камень, как солдата в строю, и стянула штаны. Руки у неё были грязные после той грязи, но ей было всё равно. Пальцы, перепачканные тиной, оставили тёмные следы на бёдрах и животе, когда она задрала футболку, освобождая грудь. Стимулятор начал тянуть её клитор медленными импульсами.

Запах мокрой земли прилип к коже. Текстура грязи, вязкая и холодная, возбудила её по-новому, иначе. В голову ей пришла грязная и прямая мысль.

Засунься туда целиком. Пусть засосёт тебя. Пусть присвоит.

Одна часть её возмущённо протестовала: ты уже мокрая, трахни себя фаллоимитатором и хватит этой похабщины. Но другая уже брала верх.

Разденься. Уйди туда по самую шею. Пусть обращается с тобой как со свиньёй в хлеву. Кончи, когда грязь дойдёт тебе до подбородка.

Это было слишком возбуждающе, чтобы отмахнуться. Камила знала достаточно, чтобы понимать: в такой луже нельзя утонуть полностью — смесь была слишком густой, обычно застревали на уровне талии. Реальная опасность была не в том, чтобы захлебнуться, а в том, чтобы застрять и не суметь выбраться. А для этого и были верёвки.

Она выключила стимулятор и положила его на камень рядом с фаллоимитатором. Подтянула штаны ровно настолько, чтобы встать на колени перед рюкзаком. Достала две верёвки, размотала их и проверила плетение. Это были альпинистские верёвки, хорошие. Выдержали бы что угодно.

— Это займёт какое-то время. Надеюсь, оно того стоит, — сказала она вслух, обращаясь к лесу.

Она завязала на каждом запястье по узлу, двойному, затягивая зубами. Другие концы пропустила вокруг самого толстого ствола ближайшей берёзы, сделала четыре полных оборота и закрепила узлом, которому научилась на курсе спелеологии. Рванула что было сил. Верёвка не сдвинулась ни на сантиметр. Она дёрнула ещё раз. Ничего.

Она разделась догола. Сложила одежду на рюкзак, включила таймер на телефоне и поставила его на плоский камень экраном к прогалине. Затем стала нагишом перед грязью, с привязанными запястьями и натянутыми за спиной верёвками. Она чувствовала прохладный воздух между бёдер, учащённо бьющееся сердце. И пошла вперёд.

На первом шаге нога ушла в грязь до щиколотки. На втором — до икры. На третьем грязь с сухим хлюпаньем втянула её до середины бедра, и из неё вырвалось «ааааах» — где-то между истерикой и возбуждением. Она повела бёдрами, и тина поглотила её до талии. Клитор ушёл в смесь, и от этого кожу у неё зазнобило до самых плеч.

По руке на каждую верёвку, на всякий случай. Она хотела подождать и посмотреть, насколько глубоко сможет уйти, прежде чем начинать трогать себя. И грязь продолжала подниматься. Медленно, да, но подниматься. Прошла пупок. Обхватила рёбра. Погладила груди снизу. Она не останавливалась.

— Ладно, у этой лужи нет дна, — сказала она себе с почти сломавшимся голосом.

Когда грязь коснулась шеи, она решила, что этого достаточно. Она полезла назад по верёвкам, рука за рукой, и мышцы сработали лучше, чем она ожидала. Она выбралась, ползком, совершенно голая, целиком покрытая жирной, тёмной и тёплой грязью. Она легла ничком на берегу и перевела дыхание.

— Не так уж и сложно, — выдохнула она.

Она посмотрела на таймер: двадцать шесть минут и тридцать четыре секунды с момента, как вошла. Пять минут, чтобы выбраться, карабкаясь. Более двадцати минут до того, как грязь закрыла бы ей лицо.

— У меня ещё остаётся время кончить как шлюха.

Она чувствовала себя гордой, расчётливой, хозяйкой собственной игры. Она поставила будильник в телефоне на ровно двадцать минут, положила его рядом с берегом, поверх рюкзака. В последний раз посмотрела на фаллоимитатор и стимулятор, забытые на камне.

— Прости, ребята. Дело не в том, что вы бы испачкались. Просто если я уроню вас туда, я вас потом и металлодетектором не достану, — рассмеялась она.

Она вернулась к лужe. На этот раз без колебаний.

***

Грязь снова стала поглощать её, медленно, по уже знакомому ритуалу. Когда она дошла до бёдер, она застонала громко, без стыда. Когда коснулась клитора, она опустила руку и сама себя раскрыла, позволяя густой смеси проникнуть между губ. Она двигала бёдрами и чувствовала, как грязь ласкает ей задницу почти липкой мягкостью.

— Божеее, это лучшая дрочка в моей жизни, — пробормотала она, обращаясь в пустоту.

Она сложила ладони ковшиком, зачерпнула густой грязи и размазала её по груди, плечам, затылку. По шее. По лицу. По волосам. Она ощущала липкую тяжесть, склеивающую пряди с черепом, стекающую густыми дорожками по ключице и груди, вниз к животу. Она смеялась одна, с открытым ртом. Ощущение было чудовищным.

Она уже была погружена по бёдра. Она опустила обе руки. Одну — к пизде, другую — к жопе. Она натирала оба отверстия грязью, чувствуя, как та проникает в места, куда не должна попадать земля. Ей было всё равно.

— Хочу, чтобы это меня трахало, — выдохнула она. — Чтобы весь лес меня обрюхатил. Чтобы превратил меня в свою шлюху.

Мозг у неё был где-то в другом месте. Слова вырывались без фильтра, будто голова тоже разжижалась. На мгновение она автоматически дёрнула за верёвки. Сопротивление было крепким. Хорошо. Она отдалась фантазии.

— Сделай меня своей. Сожри меня. Хочу перестать существовать. Хочу слиться с тобой.

Грязь поцеловала ей груди. Она была на грани оргазма в этот миг, но прикусила губу и удержалась. Она хотела кончить позже, когда выхода уже не будет. Хотела кончить с грязью во рту.

Она заставляла груди подпрыгивать, чтобы они ударялись о липкую поверхность. Грязь удерживала её всё сильнее с каждым движением. Зыбучая масса поднялась до грудины, обхватила шею. Плечи исчезли. Руки двигались только с трудом, раздирая вязкую толщу, которая пожирала её без пощады.

— Ааааах, я сейчас кончу, — крикнула она, когда подбородок уже почти касался грязи.

И тогда, прямо перед тем как отпустить себя, её руки снова дёрнули за верёвки. Рефлекс. Последняя бессознательная проверка, тот маленький протокол безопасности, который тело выполняет само, когда голова где-то далеко.

Что-то было не так.

Она не почувствовала натяжения. Не почувствовала даже того мягкого сопротивления, которое раньше давал ствол. Она почувствовала вялость, мёртвый груз. Верёвки по-прежнему были привязаны к её запястьям, да, но другие концы были свободны, без натяжения, волочились по грязи и терялись на твёрдой земле.

Камила с трудом повернула голову, когда шея уже почти ушла под поверхность. Ей было трудно осмыслить то, что она видела.

Концы верёвок лежали на земле, рядом с деревом. На стволе ещё оставались куски верёвки — четыре оборота, которые она сама сделала, теперь безвольно свисающие, перерезанные посередине. Не перетёртые от трения. Не перегрызенные животным. Перерезанные. Чисто. Остро заточенным ножом или топором.

Лес по-прежнему молчал. Никаких шагов. Никакого чужого дыхания. Но кто-то был здесь, пока она тонула, и потом ушёл.

Она захотела закричать. Открыла рот, и грязь тут же наполнила его — вязкая, металлическая, кислая. Она выплюнула её как смогла и начала дышать через нос, быстро вдыхая, экономя секунды.

Запищал будильник телефона. Двадцать минут. Ровно.

Этот звук внёс в неё странное спокойствие, будто кто-то убавил громкость мира. Её рот уже был под поверхностью. Она не могла кричать. И даже если бы могла, кого бы она позвала? Тот, кто услышал бы, почти наверняка был тем же, кто перерезал верёвки.

Будильник продолжал звенеть.

Пора кончать, Камила.

Её руки снова потянулись к груди и к пизде, неловко прокладывая себе путь сквозь массу, которая хотела её проглотить. Она почувствовала, как грязь поднимается быстрее, доходя до скул, до глаз. Она крепко зажмурилась. Засунула внутрь три пальца. Трахнула себя с яростью, со страхом и с абсолютным, непонятным ей наслаждением.

Камила уходит под грязь до лба. Волосы уносятся назад. Камила исчезает из виду. Камила кончает.