Секрет, который я спрятал в кроссовках Марианы

Приложения для знакомств — это лотерея. В большинстве случаев тебе остаются мёртвая переписка и странное чувство, будто потерял вечер впустую. А иногда, очень редко, появляется человек, который выбивает тебя из колеи. Мариана была из таких.

Я познакомился с ней одной обычной зимой, из тех, когда палец по экрану водишь скорее от скуки, чем от надежды. На фото у неё были тёмные кудрявые волосы, кое-как собранные, и чёрные глаза, будто смеющиеся над чем-то, что знала только она. Она была не просто красивая. Это был один из тех людей, кто умеет писать хорошо, отвечать с иронией, у кого голова не пуста. С ней можно было говорить о чём угодно, и она не смущалась, без предрассудков, с такой зрелостью, которой я не ждал от двадцатипятилетней девушки.

Очень скоро я признался ей в своей слабости. Мне нравятся ноги. Они нравились мне всегда, сколько себя помню, и давно я понял, что лучше сказать об этом сразу, чем таскать секрет как вину. Я думал, она рассмеётся презрительно, как многие другие. Но вместо этого она сказала, что это мило.

— Мило — не то слово, которое я бы выбрал, — ответил я.

— А я его выбрала, — ответила она, и на этом всё.

И всё же она с изяществом уворачивалась от каждой моей попытки. Не от отвращения, как она объяснила, а из-за близости. Ей казалось, что это слишком личное для человека, которого она ещё не видела вживую. Мне это даже показалось порядочным. Я встречал девушек, которые днём болтали, а на следующий уже лежали голыми в моей постели, с моим членом, вбитым до упора, прежде чем я узнавал их вторую фамилию, и всё же ничто так не заставляло меня нервничать, как спокойная дистанция Марианы.

Я попросил фотографии её ног, и она без драмы прислала мне их. Они были маленькие, чуть пухлые, с короткими пальцами. Не совсем мой тип, подумал я, глядя на них, и удивился, поняв, что меня это совершенно не волнует. Я ещё попросил фотографии кроссовок, которые она носила чаще всего. Она прислала две пары: чёрные с белыми шнурками и светлые с зелёным горошком. Сказала, что это её любимые.

Однажды ночью я осмелел. Спросил, позволит ли она мне кончить ей на подошвы, залить свой член её ступни, пока пальцы не станут липкими от спермы. Она так долго смеялась, что ответила не сразу.

— Мне было бы неловко, — наконец написала она. — Пока нет.

Это «пока» не дало мне уснуть пол-ночи: я лежал, держа член в руке, и у меня перед глазами стояла картинка её ног, залитых моей спермой. Но я не стал настаивать. Я не хотел портить то, что у нас было, — странное и хорошее одновременно. Трудно подружиться с кем-то через экран, а если этот кто-то ещё и по-настоящему тебе нравится, — ещё труднее.

***

Однажды она пригласила меня к себе. Клянусь: в тот момент у меня в голове не было ни одной задней мысли. Я просто хотел её увидеть, услышать, как она смеётся вживую, проверить, выживет ли химия вне телефона.

Она жила в отдалённом районе, в маленькой квартире безо всякого шарма. Делила её со старшей сестрой и двумя племянницами. Сестра работала весь день, так что Мариана занималась девочками: утром они уходили в школу, а днём носились по дому. По выходным она сбегала в горы с туристической группой. Упорядоченная, простая жизнь — полная противоположность беспорядку у меня в голове.

Когда я приехал и позвонил в дверь, открыла она сама. Она оказалась смуглее, чем видно на фото, и куда красивее. Улыбнулась и впустила меня. Племянницы сидели на диване, заворожённые телевизором, не обращая на меня ни малейшего внимания.

Первое, что я заметил, ещё до её духов, — это хаос обуви, разбросанной по всей квартире. Сандалии у двери, шлёпанцы под столом, эспадрильи брошены в углу, кроссовки наполовину сняты в коридоре. Меня это так зацепило, что пришлось сделать вид, будто ничего не происходит. И тут я увидел её комнату.

Дверь в её спальню выходила прямо в гостиную и была распахнута настежь. Оттуда, где я стоял, я видел ещё больше обуви, выстроенной вдоль стены. В том числе и те две пары, что она показывала мне в приложении. Чёрные с белыми шнурками. С зелёным горошком. Вот они, всего в нескольких метрах, в моей власти и одновременно совершенно недоступные.

У меня пересохло во рту, а член в джинсах начал наливаться. Потому что правда в том, что мне нравятся не только женские ноги: мне нравятся и её туфли, то, что они в себе хранят, тёплый след, который её пизда и пот оставляют на ткани. А те кроссовки были следом Марианы.

Но та среда не располагала к действиям. Я смирился. Мы ели бисквит, который она испекла, часами говорили о кино, о путешествиях, о том, о чём страшно говорить вслух. В какой-то момент я перестал смотреть на её комнату. Почти.

***

— Пойдём во двор? — предложила она. — Пусть девочки немного побегают.

Мы спустились. Племянницы понеслись к качелям, а мы остались на скамейке под солнцем. Прошёл час, может, больше. И тогда самым невинным тоном, какой только смог изобразить, я попросил разрешения подняться в туалет.

— Держи, — сказала она и, не раздумывая, протянула мне ключ от квартиры.

Внутри я подпрыгивал от возбуждения. Я оставил её присматривать за девочками и поднялся на второй этаж, а сердце колотилось мне о рёбра, и член уже наполовину твёрдый упирался в молнию. Я аккуратно закрыл дверь квартиры. В туалет я не пошёл. Я сразу направился в её спальню.

Она всё так же была открыта, как приглашение, которого она никогда не собиралась делать. Все её туфли стояли передо мной. Я начал нюхать их по одной, быстро, засовывая нос внутрь каждой, выискивая след её ног — тот густой, кислый, интимный запах женщины, которая часами ходила в этой ткани. Большинство не пахло ничем или максимум нейтральным запахом новой обуви. Пока я не добрался до тех самых двух кроссовок с фотографии.

Чёрные с белыми шнурками ударили меня сильным запахом пота, её, целых дней ходьбы. Я засунул язык в пространство, где должны были быть её пальцы, лизнул стельку, пососал её, словно это была мокрая пизда, и почувствовал, как солёный вкус заполняет мне рот и заставляет тихо стонать. На этом моменте я уже не смог сдерживаться. Торопливыми, неловкими пальцами расстегнул джинсы и вытащил член — красный, распухший, с блестящей от влаги головкой. Он стоял колом с тех пор, как я вошёл в квартиру, а теперь пульсировал почти болезненно, с толстой веной, проступившей сверху донизу.

Я вставил головку в чёрный кроссовок. Ткань тёрлась о головку члена там, где должны были быть её пальцы, и это грубое, запретное трение вызвало у меня дрожь, пробежавшую по позвоночнику. Я начал ебать его медленно, вталкивая член целиком в обувь, погружая до основания, чувствуя, как старая ткань сжимает головку и царапает крайнюю плоть при каждом толчке. Это было так, словно я трахал Мариану изнутри, словно вместо кроссовка у меня было её маленькое, тугое, жадно глотающее меня по сантиметру за сантиметром лоно.

Я опустился на колени перед её кроватью, как кающийся грешник. Взял второй кроссовок из пары, положил его на край матраса и уткнулся в него носом, продолжая двигаться. Я глубоко вдохнул, наполняя лёгкие её запахом, и снова высунул язык, чтобы лизнуть потную стельку, смакуя солёность её ног, представляя эти пухлые пальчики, которые по одному входят мне в рот, пока я их обсасываю, а она шепчет мне грязные слова.

— Шлюха, — пробормотал я в ткань, не в силах заткнуться. — Мариана, чёрт, как же ты охуенно пахнешь, как же мне хочется засунуть тебе его.

Поза была нелепой и одновременно самой возбуждающей вещью, которую я делал за последние годы. На коленях, подчинённый предмету, запаху, мысли о женщине, которая в этот самый момент играла с племянницами и ни о чём не подозревала. Я наверху, в её комнате, с кроссовком, прижатым к лицу, вдыхаю его как кислород, а член в другом — вбиваю без пощады, двигая бёдрами так, будто разбиваю о матрас её задницу. Это качание внутри старой ткани было идеальной пыткой: каждый толчок царапал уздечку, на каждом отводе головка мерзла, а потом, когда я снова входил, я проваливался в нечто тёплое и грязное, пахнущее ею.

Свободной рукой я провёл по яйцам, слегка потянул их и почувствовал, как они напряглись, как подтянулись к телу. Я был на грани. Ускорился. Кроссовок уже был скользким внутри от предэякулята, и мой член входил и выходил с влажным, непристойным звуком, который в этой тишине казался мне криком. Я прикусил губу, чтобы не шуметь.

Я продержался недолго. Пара минут трения и мыслей о её потных ногах в этих кроссовках, о том, как на следующий день её пальцы, сами того не зная, будут мокнуть в моей сперме, хватило, чтобы я кончил с такой силой, что меня затрясло. Я выплеснул всё в чёрный кроссовок, струя за струёй, заливая внутренность, пропитывая стельку, пачкая именно то место, куда на следующий день она вставит пальцы. Было пять или шесть густых, тяжёлых рывков, выжавших из меня яйца до последней капли. Я чувствовал, как член вибрирует внутри ткани, пока разряжается, и несколько секунд стоял так, не двигаясь, с головкой, утопленной до конца, позволяя сперме просачиваться между швов.

Когда я вытащил член, от головки к внутренности кроссовка тянулась белая нитка. Я оборвал её пальцем и облизал, смешав со вкусом её пота. Я чувствовал себя целым. Пустым и целым одновременно.

***

Потом началась дилемма. Убирать или не убирать? Правильно, благоразумно — стереть любой след. Но в самой идее оставить всё как есть, свою сперму, застоявшуюся в ожидании её ног, было что-то извращённо-прекрасное. Поскольку обувь была раскидана беспорядочно, а эта пара оказалась почти спрятана в углу, я решил не трогать её. Оставил всё точно так, как нашёл, с чёрным кроссовком, полным тёплой спермы. Это одно я усвоил быстро: когда копаешься в чужой интимности, всё оставляешь на своих местах, будто тебя там никогда и не было.

Либидо у меня уже спало, но в руке всё ещё оставался второй кроссовок, с зелёным горошком. Он тоже слегка пах потом. Я снова провёл языком по стельке, медленнее, смакуя, и почувствовал, как член, ещё вялый и слюнявый, снова начинает шевелиться. На большее сил не осталось. Я привёл себя в порядок, натянул штаны и спустился вниз.

Мариана всё ещё была во дворе, смеялась с девочками. Я нервничал, но хорошо это скрывал. Присоединился к их играм, перевёл дыхание, позволил дню вернуться в своё русло. А потом, уже совсем нагло, снова попросил у неё ключ.

— Мне опять в туалет, — сказал я. — Бисквит мне отлично зашёл.

— Раз уж поднимаешься, захвати пачку печенья? — попросила она, снова протягивая мне ключ с тем же слепым доверием, что и раньше.

— Конечно, — ответил я.

Я снова поднялся. Закрыл дверь. Прямо перед порогом я уже вытащил член из штанов и направился в её комнату — снова твёрдый, словно полчаса назад я не выжал из себя все яйца. На этот раз пришла очередь кроссовка с зелёным горошком. Тот же ритуал: один к носу, другой обволакивает мой член. Прежде чем вставить его, я плюнул внутрь, чтобы смазать, хорошенько плюнул — густо, смачно, — и плевок стек по внутренности, а потом я загнал член до самого дна. Эта модель была более закрытой, менее удобной для трения, более тесной, и от этого каждый толчок сжимал мой член, будто маленький кулак яростно дрочил его. Дискомфорт меня не волновал. Я был слишком возбужден, чтобы его чувствовать.

Я ебал кроссовок на коленях, уткнувшись носом в другой, высовывая язык и вылизывая внутренность, пока бёдра сами по себе двигались. Втолкнул — вынул, втолкнул — вынул; чувствовал, как эластичная часть подъёма сжимает основание члена и оставляет красное кольцо, а это только сильнее заводило. Я представил, как Мариана возвращается с гор, стягивает промокшие от пота кроссовки, а я тут, развалившись на её кровати, облизываю ей пальцы один за другим, слизываю пот языком, прежде чем воткнуть ей его в пизду.

— Глотай меня, шлюха, глотай целиком, — прошептал я в пустоту, двигаясь всё быстрее, всё резче.

Меньше чем через две минуты я кончил снова — на этот раз уже меньшим количеством, но с той же электрической дрожью, бегущей по спине. Яйца сократились, и я выпустил три, четыре струи в зелёную ткань, чувствуя, как сперма смешивается с моей слюной и с её потными ногами. Я встряхнул член внутри, выдавливая последнюю каплю, сжал его от основания к головке, как выдавливают тюбик. Всё аккуратно поправил, вытерся платком, взял печенье и спустился вниз, будто ничего и не было. Я выжал из того дня каждую последнюю секунду.

Мы были вместе, пока не село солнце. Около шести я попрощался. Без преувеличения, это был один из лучших дней в моей памяти.

***

На следующий день Мариана выложила фото в свои соцсети. Она была с туристической группой, улыбалась посреди тропы. И на ней были чёрные кроссовки. Те самые. Мой член мгновенно затвердел, прямо там, пока я смотрел в экран телефона, как подросток, и я снова вытащил его, чтобы дрочить, глядя на снимок.

Я добился своего, и она об этом не знала. Я добрался до ног Марианы единственным путём, который она мне позволила. Теперь она шла по моему следу, километр за километром, и каждый раз, когда её маленькие ноги потели внутри ткани, засохшая сперма, которую я оставил, от тепла размягчалась и снова становилась влажной, смешиваясь с её потом, проникая между пальцами, прилипая к подошве. Каждый её шаг в горах был шагом по моей сперме. Эта мысль казалась мне одновременно непристойной и великолепной, и из-за неё я кончил в третий раз за двадцать четыре часа — на этот раз в носовой платок, не отрывая глаз от фото её кроссовок.

У меня больше никогда не было такой возможности. Мариана так и осталась моей подругой — ускользающей и светлой, а я хранил секрет там, где храню все действительно важные. Но я знаю, что рано или поздно жизнь подарит мне ещё один такой день. И когда это случится, я намерен насладиться им до последней капли.