Незнакомка из бара разбудила то, о чем я молчала

Есть желания, которые женщина так долго держит в себе, что они перестают казаться реальными. Они превращаются в нечто вроде истории, которую ты рассказываешь себе на ночь, в сценарий, который повторяешь в темноте, пока муж спокойно дышит на другой стороне кровати. Годы это было и моим случаем. Мне было тридцать один, я уже шесть лет была замужем за Дамианом, и внешне моя жизнь была именно такой, какой ее и ждут: упорядоченной, удобной, без видимых трещин.

Внутри же все было иначе.

Меня зовут Рената, хотя теперь это почти не важно. Важно то, что я открыла в себе той ночью в Росарио, далеко от своего города, далеко от дома, в отеле, где никто не знал, кто я такая.

Дамиан всегда знал, что у меня хороший аппетит. С самого начала это было частью нас, тем, что держало нас в огне, когда другие пары уже спали, отвернувшись друг от друга. Он позволял мне трахаться с другими мужчинами; мы это обсуждали, мы это делали, и все работало, потому что мы всегда возвращались друг к другу с еще большим желанием, часто с его членом, втыкающимся в мою киску, еще влажную от другого. То, чего Дамиан не знал — то, чего не знал никто, — это что моя голова часто уходила в сторону, в то, о чем я никогда не признавалась.

Мне нравились женщины.

Это не было мимолетной мыслью или подростковым любопытством. Это было постоянное, тихое течение, которое появлялось, когда я меньше всего его ждала: в спортзале, когда я смотрела, как девушка собирает волосы перед началом, как у нее проступают груди под мокрой футболкой; в очереди в супермаркете, поймавшись на профиль незнакомки и представляя, как было бы сосать ей соски, пока они не станут твердыми. Я чувствовала это и тут же гасила, как тот, кто накрывает ладонью свечу. Я никогда ничего с этим не делала. Это была моя самая личная фантазия, та, к которой я прикасалась в одиночестве, когда в доме было тихо и моя рука медленно опускалась между мокрых губ безо всяких раздумий, два пальца входили в мою щель, пока я кусала подушку, представляя язык женщины на моем клиторе.

***

Поездка в Росарио была по работе. Трехдневный тренинг, приличный отель недалеко от реки, долгие ужины с людьми, которых я едва знала. В первую ночь я ушла рано, совершенно вымотанная. Во вторую, наоборот, сна не было, и я спустилась в бар отеля выпить что-нибудь в одиночестве, лишь бы не сидеть взаперти и не пялиться в потолок.

Место было спокойным. Теплый, приглушенный свет, музыка, которую почти не было слышно. Я села у стойки, заказала бокал красного вина и по привычке достала телефон — скорее чтобы занять руки, чем из-за чего-то еще.

И тогда я ее увидела.

Она сидела тремя табуретами дальше, тоже одна. Ей было около тридцати с хвостиком, темные волосы кое-как собраны, простое черное платье без малейшей попытки привлечь внимание, и именно поэтому оно привлекало его целиком. У нее была такая манера держать бокал — двумя пальцами за ножку, — что я забыла, что вообще читала на экране.

Я подняла взгляд, и она уже смотрела на меня.

Она не отвела глаза. Я тоже, хотя каждая клетка моего тела требовала, чтобы я это сделала, чтобы вернулась к телефону, чтобы притворилась. Она удерживала взгляд секунду дольше, чем следовало, достаточно, чтобы это перестало быть случайностью, а потом чуть улыбнулась одним уголком рта, словно знала что-то, в чем я еще не решалась признаться сама себе.

Я же ничего плохого не делаю, сказала я себе. Это всего лишь взгляд.

Но взгляд уже сделал свое дело. Я почувствовала тот жар, который так хорошо знала, поднимающийся по груди и опускающийся в промежность, то щекочущее чувство, от которого за считаные секунды мокли трусики. Я сжала бедра под стойкой и поняла, что уже влажная, ткань липнет к губам, клитор пульсирует, будто у него есть собственная жизнь. Она была там, в трех табуретах от меня, с именем, запахом и голосом, который я еще не слышала.

— Тебя не смущает компания? — спросила она, и прежде чем я успела ответить, уже взяла свой бокал и подошла.

— Вовсе нет, — сказала я, и мой голос прозвучал тверже, чем я ожидала.

Ее звали Люсия. Она тоже была проездом, по причинам, о которых упомянула без подробностей, и которыми ни одна из нас особо не интересовалась. Некоторое время мы говорили о ерунде: о холоде в городе, о том, какая отстойная музыка в баре, как утомительно путешествовать одной. Но под каждой фразой текла другая беседа, не нуждавшаяся в словах, состоящая из чуть затянутых пауз и того, как она наклонялась ко мне, когда я говорила, позволяя декольте платья раскрыться ровно настолько, чтобы я увидела изгиб груди без лифчика.

В какой-то момент ее колено коснулось моего под стойкой. Она не убрала его. Я тоже. Ее рука медленно поднялась по моему бедру, поверх джинсов, и осталась там, неподвижная, словно примериваясь ко мне.

— Ты нервничаешь, — сказала она, и это не было вопросом.

— Я обычно так не делаю, — призналась я, не уточняя, что такое это «так», потому что сама до конца не понимала.

— Никто обычно так не делает, — ответила она, и ее пальцы чуть сильнее сжали внутреннюю часть моего бедра, так близко к моей киске, что у меня перехватило дыхание. — Поэтому это и интересно.

***

Мы поднялись вместе в лифте, почти не говоря ни слова. Зеркало в глубине возвращало нас обеих, бок о бок, и я смотрела на себя так, словно там стояла другая женщина — моя версия, которая долгие годы ждала по ту сторону закрытой двери. Люсия наблюдала за мной через отражение. В какой-то момент она встала у меня за спиной, убрала волосы с шеи и прошептала мне на ухо:

— Ты уже мокрая, да?

Я кивнула, не в силах говорить. Ее рука скользнула вперед, под блузку, и сжала мою грудь поверх лифчика. Сосок мгновенно затвердел у нее в ладони. Когда двери открылись на моем этаже, я уже все решила, хотя руки дрожали, когда я искала карточку от номера.

Мы вошли. Я включила только лампу в углу, тот самый тусклый свет, который прощает и скрывает. Я не успела сказать ни слова, потому что Люсия взяла меня за лицо обеими руками и поцеловала.

Первый поцелуй женщины ни на что не похож, даже если ты много раз его себе представляла. Он был и мягче, и решительнее одновременно. Ее губы точно знали, чего хотят: не спрашивали, не нащупывали, как это делают мужчины. Она целовала меня медленно, терпеливо, давая мне привыкнуть, а когда почувствовала, что я перестаю дрожать, вот тогда и начала по-настоящему не торопиться. Ее язык вошел мне в рот и заиграл с моим, посасывая мои губы, слегка прикусывая нижнюю, пока я не застонала прямо в поцелуй.

Она прижала меня к стене. Ее руки скользнули по моим бокам, изучая, без спешки, как будто читали что-то по Брайлю. Она убрала мои волосы в сторону, и ее рот нашел мою шею, прямо под ухом, а у меня вырвался звук, который я не узнала как свой. В то же время ее рука залезла под блузку, резко стянула с меня лифчик вверх и поймала мои соски между пальцами, сжимая, выкручивая их, пока у меня не подогнулись колени.

— Спокойно, — пробормотала она мне в кожу. — Нам некуда спешить. У нас вся ночь. Я тебя так оттрахаю, что завтра ты ходить не сможешь.

Эта фраза разрушила меня сильнее, чем любая ласка. Вся ночь. Столько лет я гасила свечу ладонью, и вот кто-то говорил мне, что я могу позволить ей гореть. Я почувствовала, как между ног потекла струйка влаги, полностью промочив мои трусики.

Она подвела меня к кровати. Посадила на край и опустилась передо мной на колени, глядя снизу вверх с таким спокойствием, что это было почти невыносимо. Пуговица за пуговицей она расстегнула мне блузку, целуя каждый открывавшийся сантиметр. Когда она добралась до моих грудей, взяла по одной в каждую руку, сжала их, свела вместе и уткнулась лицом между ними, прежде чем начать сосать мои соски по очереди, долго, медленно, тянуть их губами до хруста, когда отпускала. Я схватила ее за голову и прижала к себе, чувствуя, как ее язык кружит вокруг каждого соска, как она слегка прикусывает их, пока у меня не вырывается крик.

Когда она дошла до моего живота, то остановилась, прижала лоб к коже на секунду, словно перевела дыхание, а потом продолжила спускаться. Она расстегнула мои джинсы, стащила их с ног и уставилась на темное пятно на моих белых трусиках.

— Смотри, какая ты мокрая, — сказала она, проводя пальцем по промокшей ткани. — Сейчас увидишь, что я с тобой сделаю.

Я, всегда бывшая той, кто задавал ритм с мужчинами, кто вел, впервые оказалась отданной, без малейшего желания контролировать что-либо. Я позволила ей уложить меня. Позволила ей стянуть с меня трусики зубами, медленно тащить их по бедрам, глядя мне прямо в глаза. Когда я оказалась перед ней голая, с раздвинутыми ногами и мокрой насквозь киской, я не почувствовала стыда, я почувствовала что-то вроде облегчения, словно наконец-то показывала себя целиком.

— Ты прекрасна, — сказала она, и сказала так, что я ей поверила. Потом опустила взгляд и добавила: — И у тебя самая красивая пизда, какую я видела в жизни.

***

Ее руки были другими. Это я поняла первым делом. Они точно знали, где и как, потому что у них была та же карта, что и у меня. Когда ее рука опустилась между моих ног, это не было ни неловким наступлением, ни завоеванием; это было узнавание, пальцы понимали местность, потому что она была и их тоже.

Она раздвинула мне губы двумя пальцами и уставилась, словно изучая меня. Потом резко ввела средний палец до самого конца, и я выгнула спину от неожиданности. Она вытащила его блестящим, поднесла ко рту и медленно облизала, не отрывая от меня взгляда.

— Ты сладкая, — сказала она и снова опустилась вниз.

На этот раз она использовала два пальца, входя и выходя в ритме, который постепенно ускорялся, пока большой палец кружил по моему распухшему клитору. Она почти сразу нашла нужный ритм, тот ритм, который я годами оттачивала в одиночестве и который ни один мужчина не удосужился выучить. Она загибала пальцы вверх, попадая в ту точку, от которой у меня вспыхивали огни, и одновременно прижимала клитор большим пальцем, пока я не начала двигать бедрами навстречу ее руке, не контролируя себя, выебывая ее пальцы, как шлюха. Я выгнула спину. Закрыла глаза.

— Смотри на меня, — попросила она. — Хочу видеть твое лицо, когда ты кончишь.

Я открыла глаза. Держать ее взгляд, пока три ее пальца входили в мою пизду и выходили из нее с влажным, непристойным звуком, было самым интимным, что я когда-либо делала, интимнее любого поступка. Скрыться было негде. Она видела меня, видела по-настоящему, ту часть меня, которую я держала под замком даже с Дамианом.

Когда она опустила рот, я перестала думать вообще. Ее язык погрузился между моих губ и начал вылизывать меня всю, снизу вверх, длинно и плоско, собирая все, что из меня вытекало. Потом она сомкнула губы на моем клиторе и начала его сосать, прижимая языком к нёбу, пока все еще продолжала в меня входить пальцами. Ощущение прошло через меня насквозь, не похожее ни на что, и мне пришлось вонзить зубы в тыльную сторону ладони, чтобы не разбудить весь отель. Она не спешила. Вгоняла язык внутрь, вынимала и медленно вела им по клитору, потом сосала мои губы по одной, потом снова возвращалась в центр. Она специально меняла ритм вверх и вниз, подводила к краю и оставляла там, подвешенную, дрожащую, чтобы начать все заново. Мое тело больше не принадлежало мне. Оно принадлежало ей, той фантазии, которая переставала быть фантазией у нее во рту.

— Больше не могу, — прошептала я, и это была не просьба, а сдача.

— Тогда и не пытайся, — сказала она, с губами, блестящими от меня. — Кончай мне в рот.

И я перестала пытаться.

Оргазм тряхнул меня так, как я прежде не знала, не потому что был сильнее, а потому что был целиком, без какой-либо части меня, наблюдающей со стороны, осуждающей, сдерживающей. Я сжала ее голову между бедер, крича в собственную ладонь, пока она продолжала сосать, не отпуская, проглатывая все, что я выбрасывала, растягивая это до тех пор, пока я не начала дрожать и умолять ее остановиться. Впервые я была вся там, в той комнате, в той кровати, в этом теле, которое наконец-то перестало просить разрешения.

Когда она подняла лицо, губы и подбородок у нее блестели. Она медленно поднялась по моему телу и поцеловала меня в рот, и я почувствовала себя на ее языке — соленой и густой. Это было самое непристойное и самое нежное одновременно.

— Теперь твоя очередь, — прошептала она и стянула платье через голову.

Под ним ничего не было. Ее груди были меньше моих, с темными твердыми сосками, а лобок был полностью выбрит. Она взобралась мне на лицо, поставив колени по обе стороны от моей головы, и я снизу увидела ее раскрытую пизду, блестящую, пахнущую чем-то, что мне захотелось сожрать. Я схватила ее за задницу обеими руками и притянула к своему рту.

Вкус ударил в меня, и я потерялась. Я высунула язык и вела им между ее губами, сначала неуклюже, учась, но она начала двигаться на мой рот и направлять меня бедрами. Я нашла ее клитор и сосала его так, как хотела бы, чтобы сосали мой, сжимая его губами, обводя кончиком языка. Она вцепилась в спинку кровати и начала трахать мое лицо, терлась о мой рот, а я сильнее хватала ее за задницу, вдавливая пальцы в плоть, вгоняя язык внутрь насколько могла. Она стекала на меня, заливала подбородок, шею.

— Вот так, вот так, не останавливайся, — задыхалась она сверху. — Соси, не останавливайся.

Она кончила мне на лицо с приглушенным криком, сдавив мне голову бедрами, а я продолжала лизать, пока она сама не отстранилась назад, смеясь, без дыхания.

Потом мы еще долго лежали, мокрые от пота и всего остального, и все еще не закончили. Она снова поцеловала меня, устроила меня на бок, перекинула одну ногу через мои и прижала свой клитор к моему. Мы начали двигаться так — сначала медленно, трубингая, клиторы терлись друг о друга, скользили, потому что мы были до безумия мокрые, а потом быстрее, каждая держась за бедро другой, глядя друг другу в глаза, пока мы обе не кончили почти одновременно, дрожа, прижатые друг к другу, с открытым ртом у рта другой, так и не дойдя до настоящего поцелуя.

***

Потом мы еще долго молчали, ее нога была переплетена с моей, ее рука медленно рисовала круги на моей липкой бедре. Я не почувствовала вины, и именно это удивило меня больше всего. Я ожидала вину так же, как ожидают похмелье после хорошей ночи — неизбежно. Но она не пришла. Была только странная, почти незнакомая тишина от того, что я наконец-то была в мире с чем-то внутри себя.

— Это у тебя впервые? — спросила Люсия без упрека, почти нежно.

— С женщиной — да.

— Это было заметно. — Она улыбнулась в полумраке. — Но не так, как ты думаешь. Было заметно по твоему желанию. Ты сосешь так, будто годами этого ждала.

Мы еще немного поговорили — о тех вещах, которые говорят, когда две незнакомки уже перестали быть совсем незнакомками. Мы не обменялись телефонами и не дали друг другу обещаний. Обе мы понимали, что то, что произошло, сработало именно потому, что не имело продолжения, потому что это была дверь, которая открылась только один раз, чтобы я увидела, что за ней.

Она оделась до рассвета. У двери она обернулась.

— Теперь ты знаешь, — сказала она. — Это уже не фантазия. Это часть тебя.

И ушла.

***

Я вернулась домой через два дня. Дамиан встретил меня долгими объятиями и своим обычным вопросом о том, как прошла поездка. Я сказала, что хорошо, скучно, как всегда. Я ничего ему не рассказала, и не из страха, а потому что в ту ночь поняла: есть желания, которые целиком наши, и их не нужно исповедовать, чтобы они были правдой.

В ту же ночь, когда он заснул, я осталась бодрствовать, глядя в потолок, как и столько раз до этого. Но что-то изменилось. Я больше не рассказывала себе историю, чтобы уснуть. Теперь у меня было настоящее воспоминание — с запахом, голосом и руками — ожидавшее меня по ту сторону, где раньше была только погасшая свеча. Я опустила руку между ног и трогала себя, думая о рте Люсии на моей киске, о ее пальцах внутри, о том, как ее клитор ощущался рядом с моим. Я кончила молча, кусая подушку, пока Дамиан дышал рядом и ничего не замечал.

Теперь я знаю, как ее зажечь. И знаю, что рано или поздно я сделаю это снова.