Ночь, когда мы признались в своих самых грязных фантазиях

Это была одна из тех летних ночей в Росарио, когда жара всё ещё жгла, хотя солнце уже скрылось. Мои родители на выходные уехали с младшей сестрой на побережье, и дом был в моём распоряжении до воскресенья. К девяти я ждала четырёх своих подруг, с которыми дружила всю жизнь. Днём я убрала гостиную, разбросала по полу подушки и устроила диван как гнездо. Свет был выключен, в углу горела соляная лампа и на журнальном столике стояли две свечи.

Первой пришла Ромина с пакетом из китайского магазина: чипсы, солёные палочки и две бутылки фернета. Она была расслабленной, в серой оверсайз-футболке, джинсовых шортах и кроссовках. Волосы распущены, на лице та самая хитрая улыбка, которую она надевает, когда знает, что ночь обещает быть жаркой.

—Ками, готовься, я пришла с жаждой, — сказала она, чмокнув меня в щёку и сразу направившись на кухню.

Следом пришла Флоренсия, как всегда вовремя, с двумя огромными коробками пиццы. Обтягивающие джинсы, простая чёрная майка, прямые волосы падали на плечи.

—Я взяла пепперони и «четыре сыра», потому что знаю Эйлин и она будет ныть, если не будет выбора, — засмеялась она, снимая кроссовки у входа.

Эйлин вошла минут через десять, и когда я открыла дверь, я даже вскрикнула. На ней был чёрный топ с убийственным декольте, из тех, что едва прикрывают самое необходимое, тонкие бретельки и блестящая ткань. Ниже — рваные джинсовые шорты и высокие сандалии. Распущенные волосы, яркий макияж и та энергия, которая чувствовалась за версту.

—Соскучились, сучки? — сказала она, входя с пакетом льда и банками пива.

Последней пришла София. Короткое белое облегающее платье, лёгкий V-образный вырез, идеально прямые волосы и длинные серьги, сверкавшие в свете. Она принесла колу к фернету и ещё чипсы.

—Извините за опоздание, пришлось заранее продумывать образ, — пошутила она, подмигнув мне.

Мы устроились как смогли: я посередине дивана, Ромина и Флоренсия развалились на подушках, Эйлин — с другой стороны, закинув ногу на ногу и демонстрируя больше, чем следовало, София сидела на полу, прислонившись спиной к дивану. Музыка играла тихо. Мы начали болтать о всякой ерунде: сплетни с работы, мемы, которые слали друг другу в общий чат, провальный выход Эйлин на прошлой неделе, когда тип просил у неё разрешения даже на то, чтобы дышать. Щёки у нас быстро покраснели. Фернет ходил по кругу.

Через какое-то время Ромина замолчала. Сделала длинный глоток и огляделась с таким видом, будто сейчас что-то произойдёт.

—Девчонки… а если мы перестанем говорить о фигне и станем немного поострее? Я уже слегка заведена, и алкоголь меня толкает именно в эту сторону.

В гостиной на секунду повисла тишина, слышно было только музыку на фоне и наше дыхание. Я приподнялась среди подушек.

—О чём именно хочешь говорить, Роми? Давай, заказывай.

Сразу никто не ответил. Флоренсия прикусила губу и отвела взгляд. София тихонько засмеялась, прикрывая рот ладонью. Эйлин только приподняла бровь с видом «я уже знаю, к чему всё идёт», полулёжа на диване с таким декольте, которое едва что-то удерживало.

—Если уж по-настоящему остро, — бросила Эйлин, — давайте говорить о трахе. О хорошем, о таком, после которого на следующий день ходишь как утка, потому что у тебя вконец раздолбана пизда и горит жопа.

Ромина подняла руки и рассмеялась.

—Погоди, погоди. Лучше давайте про фантазии. Про те, что в голове, когда дрочишь и никому никогда не рассказываешь. Так вкуснее.

Почти одновременно все сказали «да». Но потом снова наступило неловкое молчание: никто не хотел быть первой. В конце концов все посмотрели на Эйлин, а у неё уже была та самая озорная улыбка.

—Вы все трусихи, — рассмеялась она. — Ладно, начну я.

Она поудобнее устроилась на диване, закинула ногу на ногу так, что шорты чуть сильнее подтянулись вверх, и заговорила тихо, будто рассказывала нам секрет.

—Моя любимая фантазия — оргия. Но не какая-нибудь. Я представляю школьный спортзал ночью, после матча. Пол паркетный, пахнет потом и резиной от кроссовок. Там около двадцати парней, все старше, без лиц, без имён. Только тела и твёрдые хуи.

Она сделала паузу, сделала глоток и продолжила, всё глубже уходя в сцену.

—Я захожу босиком, в крошечной юбочке и без трусиков. Они срывают с меня одежду, лапают мне грудь, сосут соски одновременно, пока другие раздвигают мне ноги, чтобы вылизать пизду. Я чувствую языки повсюду, пальцы, которые лезут мне в щель и в задницу одновременно. Меня ставят раком на одну из этих деревянных лавок, без всякой прелюдии. Первый вгоняет мне сразу, до упора, и я ору. Кончает внутрь за три минуты и даже не выходит: уже следующий подходит и входит, с хуем, мокрым от спермы предыдущего.

Она перевела дыхание, провела языком по губам и заговорила ещё хриплее.

—И они не останавливаются. Второй, третий, четвёртый — без передышки. Меня тащат за волосы, заставляют сосать сразу два члена, пока третий пихает сзади. Другие дрочат рядом и кончают мне на лицо, на грудь, в волосы. Один пальцами раздвигает мне жопу и лижет её, прежде чем засунуть сухо. Они дают мне по заднице, плюют в рот, называют шлюхой, а я прошу ещё. Хочу чувствовать, как меня всё сильнее растягивает, как больно и как мне это нравится одновременно. Они заливают меня спермой столько раз, что она стекает по бёдрам, заставляют глотать, пока я уже не могу дышать. В конце меня оставляют лежать на спине на лавке, с пульсирующей раскрытой пиздой, горящей жопой, животом и грудью, покрытыми спермой. Я кончаю сама, дрожа, без чьих-либо прикосновений к пизде, только с ощущением, что я разбита и переполнена.

Флоренсия закрыла лицо руками и смеялась, у Софии глаза были как блюдца, а Ромина уже прикусывала губу, пряча руку между бёдер. Эйлин посмотрела на нас с улыбкой.

—Ну как вам, дурочки? И заранее отвечаю: в фантазии нет риска, нет болезней, нет последствий. Только хуй, сперма и чистое грязное удовольствие.

Гостиная взорвалась смехом. Флоренсия швырнула в неё подушкой, София согнулась, говоря: «Господи, у тебя вообще нет фильтра даже в фантазиях», а я только качала головой, чувствуя, что жара была уже не только от фернета: у меня намокли трусики и липли к пизде.

—Роми, твоя очередь, — сказала я потом, слегка пнув её ногой. — Ты сама это начала, не строй из себя святую.

Ромина тяжело вздохнула, посмотрела в потолок, сделала глоток.

—Ладно. Но моя дурацкая. Типа… glory hole.

Гостиная снова взорвалась. Мы все мгновенно вспомнили ту ночь на выпускной вечеринке, когда Ромине было восемнадцать и она в итоге сделала вещи, о которых поклялась никому никогда не рассказывать.

—Ночь у диджейской кабинки! — заорала Эйлин, умирая со смеху. — Та, что отсосала три члена подряд, прижавшись к стойке!

—Я исправилась, сучки, — защищалась Ромина с красными щеками. — Это только фантазия, ясно?

Она поудобнее устроилась и начала уже более низким, хриплым голосом.

—Я представляю грязный общественный туалет ночью. Один из тех, что на заправке у трассы, с запахом хлорки и мочи. В стене — только дырка на уровне моего лица. Я с другой стороны на коленях, в короткой юбке и без лифчика, с грудью, висящей под футболкой. Не знаю, кто эти типы. Я вижу только анонимные члены, один за другим входящие в дырку. Какие-то большие и венозные, какие-то тонкие и изогнутые. Никаких лиц, никаких имён. Только твёрдая плоть, которая ждёт, когда я открою рот.

Она сделала паузу, глубоко вдохнула, и продолжила, всё больше проваливаясь в фантазию.

—Я начинаю с первого. Беру его обеими руками, ласкаю языком от яиц до головки, медленно засовываю в рот. Потом заглатываю целиком, пока нос не упирается в стену и он не вгоняет его мне в горло. Слюна течёт у меня как у бешеной, тонкие нити падают мне на грудь. Тип с той стороны толкается, хватает меня за волосы через дырку, всаживает, пока меня не начинает рвать и в глазах не выступают слёзы. Когда кончает, заполняет мне рот горячей спермой и не даёт выплюнуть: заставляет проглотить каждую каплю. Я глотаю всё. Потом приходит второй, третий, четвёртый. Я теряю счёт.

Она чуть подвинулась на диване, устраиваясь так, будто шорты ей жмут.

—Некоторые кончают мне на лицо, другие — на грудь поверх футболки, чтобы всё промокло. Один суёт мне его так глубоко, что у меня вырывается немного слюны и его это не останавливает: он продолжает толкаться мне в горло, пока не кончает с рыком. Другой просит, чтобы я вытащила ему яйца в дырку тоже, и я сосу их, пока дрочу себе сверху на грязном полу. Я сую два пальца в пизду и работаю ими в ритме членов, которые глотаю. Пол покрывается моей слюной, спермой и выделениями. Моё лицо разбито, тушь потекла, губы опухшие и красные, волосы прилипли ко лбу от пота и спермы. А я хочу только ещё. Я бы осталась там часами, с текущей пиздой и открытым ртом, ожидая следующий хуй. Я кончаю сама на своих пальцах, пока глотаю, наверное, уже не знаю какую по счёту порцию спермы.

Наступившая после этого тишина была эпической. Флоренсия выдала задушенный смешок.

—Ромина, ты хуже Эйлин!

—Если ты тоже не раз глотала, не строй из себя невинную, — ответила Ромина, умирая со смеху.

Эйлин медленно похлопала.

—Добро пожаловать в клуб выродков. Теперь мы точно на одном уровне шлюховатости.

Я посмотрела на Софию, которая до этого момента молчала, сидела на полу с чуть приподнятым до бёдер платьем и пила маленькими глотками.

—Твоя очередь, Софи. Не отвертишься.

София мгновенно покраснела. Опустила взгляд в стакан, поиграла краем платья и пробормотала:

—Я пас. Мне нечего рассказывать.

—Врёшь! — крикнула Эйлин. — Ты самая красивая в нашей компании. Ты заводишь любого, кто на тебя посмотрит. Невозможно, чтобы у тебя не было чего-то припрятанного.

—И ты единственная официальная девственница в нашей компании, — добавила Ромина. — Это делает всё ещё интереснее. Давай, рассказывай.

София вздохнула, прикусила губу и сдалась.

—Ладно. Есть кое-что. Но это про одного препода в универе.

Мы все одновременно подались вперёд. Эйлин выдала нарочито громкое «о-о-о», а Флоренсия толкнула её локтем, чтобы замолчала.

—Он не красавчик, — продолжила София. — Ему за сорок, растрёпанный, в толстых очках, одежда всегда мятая. Но он чертовски умный. Когда объясняет на занятиях, всё встаёт на свои места. Говорит с такой уверенностью, что у меня по коже бегут мурашки, а трусики становятся мокрыми. Я фантазирую, что однажды, после пары, он заставит меня остаться.

Она сделала паузу и посмотрела в потолок.

—Аудитория пустая. Только он и я. Он велит мне закрыть дверь на ключ. Я говорю, что не надо, что мне пора идти. Но в итоге всё равно делаю это, с бешено бьющимся сердцем и пульсирующей пиздой. Он приказывает мне сесть на свой стол. Я говорю, что это неуместно. Он не слушает. Встаёт напротив, медленно расстёгивает штаны и достаёт твёрдый, толстый хуй, куда больше, чем я могла бы представить у такого типа. Говорит мне: «Открой рот, София». Я отвечаю, что никогда этого не делала, что я девственница, что, пожалуйста, не надо. Но он мягко, не грубо, хватает меня за волосы — только чтобы направлять. И я открываю рот.

Голос у неё дрожал, но она продолжала, всё более хрипло.

—Не знаю, почему я это делаю; в фантазии я не хочу, но всё равно делаю. Сначала лижу его неловко, как девчонка, которая учится, а он меня направляет. «Вот так, языком вниз, соси головку, теперь вниз, возьми яйца в рот». Я подчиняюсь всему. Во рту скапливается слюна, она течёт по уголку губ и пачкает платье. Он начинает толкаться медленно, всё глубже, пока я не чувствую, как головка упирается мне в горло и меня не начинает рвать. «Терпи, малышка, ты хорошая ученица, когда хочешь. У тебя будут хорошие оценки, если научишься отсасывать как надо». Я немного плачу — от стыда и от возбуждения, слюна течёт на белое платье, но я не останавливаюсь. Он заставляет меня смотреть ему в глаза, пока вгоняет до упора, с моим носом, утонувшим в его паху.

Она остановилась, по-настоящему проглотила слюну и продолжила.

—И тут, с хуем у меня во рту, он задирает мне руку под платье, сдвигает трусики и вводит палец мне в пизду. Понимает, что я насквозь мокрая. «Смотри, как у девочки-девственницы мокнет щёлка, пока она сосёт преподавательский хуй». Он вводит второй палец, двигает ими медленно, большим пальцем трогает клитор. Я стону с полным ртом. Он заставляет меня кончить вот так, дрожа на столе, со слюной, стекающей по мне, и его пальцами внутри до самого конца. В конце он обеими руками хватает меня за голову и ебёт мне в рот в своём ритме, не давая дышать. Заполняет меня, пока я уже не могу, и говорит, что если я проглочу, он поднимет мне оценку. И я глотаю. Каждый толчок. Один за другим. Он заливает мне горло горячей, густой спермой. Потом прячет свой, всё ещё обслюнявленный, хуй обратно в штаны. Отпускает меня и говорит: «Завтра приходи в то же время и без трусиков». А я ухожу с дрожащими ногами и пиздой, текущей по бёдрам.

В гостиной на секунду повисла тишина. Флоренсия тихо присвистнула.

—Софи, это было жёстко. И ты ещё говоришь, что он дурачок?

—Ты трогаешь себя, когда думаешь о нём? — без фильтра спросила Эйлин.

София кивнула с маленькой, виноватой улыбкой.

—Почти каждую ночь. У меня есть маленький вибратор. Я засовываю его, представляя, что это он учит меня отсасывать.

Ромина обняла её сбоку.

—Королева, ты самая невинная и самая грязная одновременно.

Я посмотрела на Флоренсию.

—Ты не отвертишься. София решилась, будучи девственницей, Ромина оставила нас всех с открытыми ртами. Теперь ты.

Флоренсия засмеялась и подняла руки.

—Ладно, дурочки. Моя фантазия очень простая по сравнению с вашими. Она про одного-единственного. Какой-нибудь тип, неважно лицо, неважно имя. Но с монструозным хуем. Типа тридцать сантиметров, толстый как банка.

Гостиная снова взорвалась. Эйлин первой вскочила.

—Тридцать? Тебе надо искать его в зоопарке, королева.

—Или у лошади, — подхватила Ромина. — Ты уверена, что не хочешь кентавра?

Флоренсия смеялась вместе с нами, но продолжила уже тише.

—Я не шучу. В фантазии я представляю его в тёмной комнате. Он спускает штаны, и вот эта огромная, венозная, тяжёлая штука висит почти твёрдая, до середины бедра. Я долго смотрю на неё, как дура. Потом опускаюсь на колени и пытаюсь взять её в рот, но входит только головка. Она растягивает мне губы до предела, челюсть будто хочет вылететь из сустава. Я слюнявлю как бешеная, вылизываю весь ствол от яиц до верха, сосу яйца по одному, засовываю их в рот. Держу его обеими руками, а у меня ещё остаётся хуй, который не удаётся схватить. Я дрочу ему, пока лижу, а он трёт его мне по всему лицу, по глазам, по грудям.

Она поудобнее устроилась, закинула ногу на ногу и продолжила.

—Потом он ставит меня раком на кровать, раздвигает мне ноги и прижимает головку к пизде. Уже от одного прикосновения головки у меня почти оргазм. Он толкается медленно, и я чувствую, как моя щель раскрывается сантиметр за сантиметром. Сначала больно, будто меня рвёт пополам, будто я не выдержу, но в фантазии мне это нравится. Он входит и входит, а я думаю: «дальше уже некуда», но место всё равно находится. Он наполняет меня так, что я вижу выпуклость на животе каждый раз, когда он вгоняет до упора. Ебёт меня медленно и зверски, держит за талию, как за ручку. Я кончаю снова и снова, крича в подушку, с дрожащими ногами и пиздой, сжимающейся вокруг этой штуки. Я теку как из шланга, промачиваю простыни и бёдра.

Она перевела дыхание и продолжила ещё тише.

—А когда я уже не могу, когда моя пизда разбита и раскрыта, он переворачивает меня, плюёт мне в жопу и идёт в другую сторону. Медленно растягивает, прижимает головку и толкается. Это жестоко. Сначала не входит, а потом вдруг сдаётся, и я чувствую, как каждая вена этого монструозного хуя растягивает меня до предела. Я ору, кусаю подушку, но прошу ещё. Это сладкая боль, она жжёт, я чувствую, что у меня сейчас лопнут кишки. Он вгоняет его целиком, до яиц, и медленно двигает им у меня в жопе, одновременно вводя три пальца мне в пизду. Я снова кончаю, ещё сильнее, истекая по пальцам. Когда он уже не выдерживает, он изливается мне в жопу бесконечными толчками. Он наполняет меня так сильно, что, когда он вынимает хуй, сперма стекает по моим ногам густой, непрерывной струйкой. Я остаюсь лежать ничком, пульсируя, с раскрытыми и горящими пиздой и жопой, не в силах пошевелиться. Я медленно трогаю клитор, пока не кончаю ещё раз, только от ощущения, что я такая полная и такая разбитая.

Эйлин взвилась как пружина, с блеском в глазах.

—У меня была такая однажды! Не тридцать, но легко двадцать пять, и толстая так, что я рукой не могла обхватить. Он воткнул её мне в жопу без смазки, и я чуть не сдохла, но он заставил меня кончить три раза подряд. Неделю потом срать было больно, но это стоило каждой секунды. Когда пробуешь такое, оно тебя оставляет помеченной, клянусь. После этого обычные хуи кажутся пальцем.

Флоренсия посмотрела на неё с выражением «да ты издеваешься».

—Серьёзно? Тогда научи меня их осёдлывать, учительница.

—Скину тебе контакты, шлюха, — засмеялась Эйлин. — Добро пожаловать в клуб тех, кто хочет растянуться на всю жизнь.

Тишина снова опустилась на нас, но теперь с медленными улыбками и тяжёлыми взглядами. Эйлин ткнула в меня пальцем.

—Стоп, а ты, Ками? Не строй из себя дурочку. Ты хозяйка, тебе не отвертеться.

Флоренсия присоединилась, кинув в меня подушкой.

—Именно. Мы тут всё выложили. А ты что? Давай, не жмоться.

—К тому же ты самая ранняя из нас, — мягко добавила Ромина. — Невозможно, чтобы у тебя не было чего-то припрятанного.

Я нервно засмеялась, закрыла лицо руками и покачала головой.

—Ой, девчонки. У меня есть одна, но она совсем спокойная по сравнению с вашими.

—Выкладывай, — сказала Эйлин. — Отговорки не принимаются.

Я вдохнула и начала.

—Моя фантазия — о том, чего уже не может быть. Мне бы хотелось, чтобы завирусилось видео, которое я сняла, когда отсасывала своему парню на последнем году школы. Такое домашнее видео: я на коленях между его ног в его комнате, всё ещё в школьной форме, с расстёгнутой рубашкой и грудью, вылезшей из лифчика, смотрю в камеру с личиком хорошей девочки, пока заглатываю его хуй до конца. Видео, где видно, как я облизываюсь, со слюной, свисающей нитями изо рта на грудь, с натренированным языком, а он держит меня за волосы и говорит мне грязности. И в конце, классика: я с открытым ртом, высунутым языком, смотрю в камеру, пока он кончает мне на лицо, на язык, на грудь, на школьную рубашку. А я глотаю то, что попадает мне в рот, и облизываюсь, глядя в камеру.

Я сделала паузу, чувствуя, как горит лицо.

—Чтобы это утекло в школу, в компанию друзей, во все WhatsApp. Чтобы все в Пичинче открывали это на телефоне снова и снова. Чтобы мамы обсуждали это в супермаркете, чтобы парни дрочили, думая обо мне, чтобы учительницы смотрели на меня по-другому. Чтобы все знали, что у меня спрятано за личиком хорошей девочки: я — малолетка, которая умирает от желания, чтобы ей кончали в лицо и чтобы она глотала до последней капли. Чтобы меня пришлось переводить в другую школу, потому что на меня в коридоре всё время пялились на задницу, а ядовитые языки не затыкались.

Я сделала ещё одну паузу, короче.

—Как у Бренды…

Все мгновенно кивнули. Ромина сказала:

—То, что было у Бренды, — жесть. Видео ходило месяцами, бедняжка. Вся мокрая, эта шлюха, стонет как богиня. Но какой же это был морбидный кайф.

Флоренсия добавила:

—И ты ещё такая приличная девочка из Пичинчи, личико как у модели. Представь рожи людей, когда они увидели бы видео. «Это Камиля? Та из хорошей семьи? Та, что ходит с мамой в церковь? Смотри-ка, какая она на самом деле — соска, которая глотает как профи…»

Я кивнула, с горячими щеками и твёрдыми сосками под футболкой.

—Именно. Чтобы за невинным личиком скрывалась выродка, которая умирала от желания, чтобы её видели сосущей хуй в видео, которое все смотрели бы снова и снова, дроча на меня. Чтобы я была официальной шлюхой района, хотя сама этого не выбирала. И ничего не могла бы поделать — только терпеть и в глубине души знать, что мне это нравится.

Наступившая тишина была другой: более плотной, более интимной. Мы пересекли черту. Эйлин первой её нарушила.

—Девчонки, либо мы идём спать, либо сейчас что-то случится. Потому что я уже до чёртиков заведена, у меня трусики промокли.

—Погоди, ужасно сказала, — засмеялась Флоренсия.

***

Смех постепенно стих, сменившись зевками и сонными взглядами. Фернет закончился. Мы поднялись на второй этаж. Моя комната большая, там кровать и надувной матрас, который я достала из шкафа родителей. Мы все легли как смогли: я посередине надувного матраса, Эйлин и Флоренсия с одной стороны, Ромина и София — на моей кровати. В нижнем белье и длинных футболках, с включённым на слабый режим кондиционером.

Ничего не произошло. Ни поцелуя, ни случайной руки, ни намеренного прикосновения. Только тепло близких тел, запах духов, смешанный с алкоголем, и тихий храп Флоренсии, из-за которого мы засмеялись, прежде чем уснуть. Но мне приснился сон. Такой, который кажется настолько реальным, что, проснувшись, ты на секунду теряешься.

Я была совершенно голой в комнате родителей. Большая кровать, зеркало на стене, тусклый свет. Со мной был мой парень, тоже голый, с уже твёрдым хуем, направленным на меня, и смотрел на меня с тем голодным лицом, от которого я схожу с ума. Я опустилась перед ним на колени и начала отсасывать медленно, мокро, тем самым оральным, который я знаю, что он обожает. Я вылизывала его от яиц до головки широким языком, тщательно сосала каждое яйцо, целовала головку раскрытыми губами. Потом начала заглатывать целиком, до самого горла, пока нос не упирался ему в пах. Слюна стекала по уголку рта и падала мне на грудь. Он держал меня за волосы обеими руками и стонал: «Вот так, мами, соси его весь, ты такая красивая соска».

Вдруг во сне у меня оказались большие груди. Тяжёлые, круглые, идеальные, с тёмными стоячими сосками. Я даже не спросила себя почему, просто это возбудило меня ещё сильнее. Я сжала их руками и сделала медленный кубинский, обхватив его твёрдый хуй между грудями, двигаясь вверх и вниз, высовывая язык, чтобы он лизал мне головку каждый раз, когда я поднималась. Он стонал сильнее, говорил: «Какая у тебя сегодня красивая грудь, мами, я залью между ними сперму». Я плюнула на его хуй, чтобы лучше скользил, и продолжила, сильно сжимая, чувствуя, как он пульсирует между грудями.

Потом он швырнул меня на кровать, раздвинул ноги и уткнулся головой в мою пизду. Он ел меня так, словно был голоден неделями, всей языком прижавшись к клитору, сосал мои губы, запускал язык внутрь. Я кончила дважды прямо ему в рот, прежде чем он забрался сверху и оттрахал меня в миссионерской позе. Он входил медленно, но глубоко, до упора, глядя мне в глаза с каждым толчком. Он сосал мне соски, пока трахал. Вдруг он прошептал мне на ухо хриплым голосом:

—Хочу разорвать тебе жопу, мами. Хочу видеть, как ты плачешь, пока я её разъебываю.

Он перевернул меня, поставил раком, плюнул мне в задницу и вошёл одним мощным толчком, до яиц. Это было дико, зверски. Я закричала, уткнувшись лицом в подушку, пока он вбивал меня в жопу жёсткими ударами. Он шлёпал меня по заднице, тянул за волосы, говорил грязности. «Шлюха, глянь на себя, как тебе нравится, когда я трахаю тебя в задницу. Ты выродка, мами». Он всё время менял позы: у стены с поднятой ногой, всё в ту же жопу; на письменном столе моего отца, с грудью, расплющенной о дерево; на полу, я сверху, спиной к нему, насаженная на его хуй; снова на кровати, я на спине с ногами у него на груди, видя, как его хуй входит и выходит у меня из жопы. Словно я ничего не весила, он двигал мной, как куклой.

В одном из этих движений, у комода, с руками на нём и пока он вбивал меня сзади, я увидела себя в большом зеркале. И это была не я.

Это была моя мать. У неё было её тело: большая грудь, свисающая и колышущаяся с каждым толчком, более широкая талия, более щедрая задница, помеченная его пальцами, волосы короче, с кудрями, прилипшими ко лбу от пота. Это Патрисия была той, кого трахал мой парень. Моя самая большая запретная фантазия в подростковом возрасте, мой самый большой кошмар. Это она стонала, это у неё его хуй был закопан в жопе до яиц, это она строила шлюшью рожу, глядя в зеркало, это она прикусывала губу, позволяя себя трахать.

По какой-то причине это возбудило меня ещё сильнее. Я почувствовала запретное возбуждение, словно видела то, чего не должна была видеть. Я увидела себя — или её — как сунула руку в пизду и дрочила себе, пока он вбивал мне в жопу, с полуприкрытыми от удовольствия глазами. Я начала кончать без контроля, сжимаясь вокруг его хуя, вся дрожа, истекая по пальцам. В этот момент он с рыком излился внутрь: горячие, глубокие струи, одна за другой, заполняя мне жопу, пока я не почувствовала, как сперма стекает по внутренней стороне бёдер. Я чувствовала, как он затопляет меня, как течёт между ног, пока я всё ещё смотрела на свою маму в зеркале, кончая как никогда, с открытым ртом в немом стоне.

Я резко проснулась, вся взвинченная, с бешено колотящимся сердцем. Трусики были мокрые, и немного по бёдрам тоже. Я лежала неподвижно какое-то время, тяжело дыша, с очень странной смесью стыда, возбуждения и вины. Клитор пульсировал, требуя ещё. Я медленно просунула руку под длинную футболку, отодвинула мокрые трусики и двумя пальцами очень медленно погладила пизду, без шума, пока девчонки спали вокруг меня. Лёгким движением, прикусив губы, я кончила ещё раз, думая о отражении в зеркале, о моей маме, кончающей на хую моего парня. Я закусила губу, чтобы не застонать.

В подростковом возрасте у меня было множество комплексов из-за матери. Патрисия всегда была настоящей богиней, а я — симпатичной, но плоской девчонкой без сексуальности. У меня были кошмары, где она трахалась с моим парнем, но однажды я и наяву это представляла. Это секрет, который знаю только я, потому что потом вина была чудовищная.

Я огляделась: все продолжали спать. Эйлин тихо похрапывала, София обнимала подушку, засунув руку между бёдер. Солнце уже проникало сквозь жалюзи.

***

На следующий день мы притворились, будто ничего не было. Позавтракали медовухами и кофе на кухне, болтая о ерунде: о длинных выходных, о работе Ромины, о том, что Эйлин нужно вернуть деньги за проигранное пари. Делали дурацкие фотки для чата, красились друг другу, потому что «сегодня пойдём гулять к реке». Никто не упоминал ни фантазии, ни сны, ни жару, всё ещё витавшую в воздухе. Только невинные комментарии: «вчера с фернетом мы переборщили», «как здорово спать всем вместе, надо повторить».

Но я знаю, что каждая унесла что-то внутри. И что рано или поздно кто-нибудь снова поднимет эту тему. Потому что после такой ночи всё уже никогда не бывает совсем прежним.