Подруга моей жены услышала, как я произнес её имя

Кто хоть раз не совершал оплошность, которая в итоге превращается во что-то среднее между стыдом и возбуждением? Со мной это случилось прошлым летом, когда одна подруга моей жены приехала провести несколько дней в наш дом на побережье. Её звали Марисоль, и в свои сорок восемь она всё ещё была из тех женщин, которые входят в помещение и заставляют всех повернуть голову.

Она была невысокой и стройной, с тонким, правильным лицом, которое никак не вязалось с той репутацией, что за ней тянулась. У неё были живые глаза, всегда будто готовые рассмеяться, большой рот и маленький вздёрнутый носик, делавший её куда моложе, чем она была на самом деле. Из-за её худобы грудь — упругая и хорошо поставленная — ещё сильнее выделялась под любой футболкой.

По словам моей жены, Марисоль всегда была довольно свободной в таких вещах, но после развода совсем сорвалась с цепи. Она рассказывала истории, будто взятые из фильма, и почти всегда — про мужчин намного младше себя. Говорила, что действует на них какой-то странной силой, словно парни чуть за двадцать за километр чуют, что с ней никаких правил не существует. Однажды мы втроём случайно оказались в баре, и я собственными глазами видел, как к ней без всякого стеснения подвалил тип лет на двадцать моложе её. А она даже не потрудилась его отшить.

Так вот, Марисоль жила в городе, далеко от моря, и в тот август решила сбежать на выходные с двумя своими детьми, чтобы отдохнуть на пляже. Мы устроили их всех троих в гостевой комнате. Они приехали в четверг вечером, уставшие с дороги, а план был провести всю субботу и воскресенье в песке.

В пятницу я вышел с работы в полдень, липкий от жары и с одной мыслью в голове: быстро принять душ и встретиться со всеми в ресторане, где мы договорились пообедать. Жена прислала мне сообщение с адресом и временем. Я едва успевал.

Я вошёл в дом и никого не услышал. Тишина была полная, эта густая тишина пустых домов посреди лета, с наполовину опущенными жалюзи и далёким гудением холодильника. Я решил, что все уже в ресторане и ждут меня там. Прошёл в свою комнату, разделся, скомкав одежду на кровати, и, думая, что я один, даже не потрудился закрыть дверь в ванную.

Я встал под воду и дал прохладной струе побежать по спине. Стоило мне согреться — точнее, выйти из этого жара — как почувствовал, что дневное напряжение уходит в слив. И мысль, освобождённая вдруг, сама собой уплыла куда надо. К Марисоль, конечно.

Я не решал этого специально. Она просто возникла. Я вспомнил одну из историй, которую жена рассказывала мне со смехом, наполовину скандализованная: ночь, когда её подруга ушла с вечеринки с тремя незнакомцами и не вернулась до рассвета. В моей голове сцена сама собой собралась куда чётче и куда грязнее, чем любой рассказ.

Я видел её на полу чужой гостиной, на четвереньках, с юбкой задранной до талии и трусиками, свисающими с одной лодыжки. Один из мужиков держал её за волосы и вгонял член ей в глотку до самого конца, заставляя глотать его целиком при каждом толчке. Другой был сзади, на коленях, трахал её в киску, открытой ладонью шлёпая по заднице и оставляя красные отпечатки пальцев после каждой пощёчины. Третий ждал своей очереди, держа член в руке и медленно дроча, пока смотрел, как её подруга позволяет себя использовать, будто игрушку.

Я чувствовал, как мой член твердеет, пока я представлял её в центре этих трёх типов — поделённую между ними, используемую, без единого свободного места. Почти не замечая этого, я потянулся рукой к паху. Обхватил его у основания и начал медленно водить вверх-вниз, не спеша, поддаваясь тёплому покачиванию воды. Член встал у меня как каменный за считаные секунды, вены вздулись, а головка под душем набухла и покраснела.

В голове эти типы меняли её положение. Один сажал её на себя, широко раздвинув ей ноги, и вталкивал член ей в задницу, пока другой спереди входил в её киску. Я представлял, как оба в ней сразу, вывернутую, задыхающуюся, стонущую как течная сука, пока третий наполняет ей рот. Я представлял, как она глотает сперму литрами, с подбородком и грудями, залитыми белым, и просит ещё тем хриплым голосом, который у неё появлялся, когда она перебирала с выпивкой.

Возбуждение росло быстрее, чем я ожидал. Я сплюнул в ладонь и снова начал водить ею вверх-вниз, на этот раз сжатым кулаком, вращая запястьем у головки. Я чувствовал, как мошонка прижимается к телу, тяжёлая и горячая, а ноги дрожат с каждым рывком. Сквозь сбившееся дыхание я начал шептать её имя — сначала тихо, потом уже не так тихо.

— Марисоль, блядь, Марисоль… шлюха… грязная… кто тебя сейчас трахает, а?.. — говорил я ей вещи, которых никогда бы не сказал в лицо, оскорблял её той горячей яростью, что ничего не значит и значит всё, вслух обещал ей целый каталог мерзостей. — Я бы всадил тебе до самого дна, пока ты бы не могла дышать… залил бы тебе киску спермой, кончил бы в этот грязный рот…

Я ускорился. Рука ходила вверх-вниз бешеным ритмом, кожа на члене горела, струя из душа била мне в грудь. Я почувствовал, как щекотка поднимается от яиц по всему стволу, и понял, что мне уже не удержаться. Когда я кончил, из меня вырвался хриплый стон, сорвавшийся без спроса. Пара длинных густых струй ударила в стекло душевой кабины и медленно поползла вниз, белая по стеклу, пока ноги едва держали меня. Капли всё ещё стекали, когда я открыл глаза, с пульсирующим в руке членом и сбитым дыханием.

Я закрыл кран. Перевёл дух. Почувствовал себя одновременно и нелепо, и удовлетворённо — эта дурацкая смесь после. Вышел из ванной всё ещё голый, не вытеревшись как следует, с мокрыми волосами и ещё полупавшим членом, тяжело свисающим между бёдер, блестящим от воды.

И тут, посреди коридора, стояла она.

Марисоль вернулась домой, чтобы взять что-то — зарядку, крем, я так и не узнал что именно, — а я не слышал, как она вошла. Зато она меня слышала. Ещё как слышала. Она стояла неподвижно, прислонившись к косяку, и смотрела на меня сверху вниз с полуулыбкой, которую я не смог прочитать. Это не было насмешкой. Не было упрёком. Это было что-то другое, что-то куда опаснее.

Мы оба замерли, не сказав ни слова. Две секунды, растянувшиеся на час. И худшее — или лучшее — было в том, что возбуждение от того, что меня застали, пересилило всё: я почувствовал, как член снова наполняется, как сам собой встаёт перед ней, с каждой секундой набухая всё больше, и я ничего не мог с этим поделать. Её глаза на миг опустились и задержались там, в упор глядя мне в пах, видя, как головка снова показывается из-под крайней плоти и член вновь нацеливается вверх. Я видел, как она это поняла. Видел, как с её лица исчезла улыбка и губы чуть приоткрылись. Она быстро, почти непроизвольно провела языком по нижней губе. Я это видел. И она знала, что я видел.

Мне удалось среагировать. Я пробормотал что-то нечленораздельное и юркнул в свою комнату, как пацан, пойманный на месте преступления. Я услышал, как хлопнула входная дверь. Она снова ушла в сторону ресторана.

***

Мне следовало одеться и спуститься. Вместо этого я так и остался стоять посреди комнаты, с сердцем, колотившимся как бешеное, с снова стоящим колом членом, упиравшимся в живот, и с горящей головой. Знать, что она ещё в доме, знать, что она видела меня, слышала, как я произнёс её имя, когда кончал, что она смотрела, как у меня в коридоре поднимается член из-за неё, — всё это совершенно лишило меня рассудка.

Я не спустился сразу. Вместо этого я сделал то, о чём и сегодня рассказывать мне неловко. Я вышел в коридор, зашёл в комнату, где она спала, и подошёл к мешку с грязным бельём рядом с раскрытым чемоданом. Я почти не думая порылся там дрожащими пальцами, пока не нашёл трусики. Чёрные, в мелкий белый горошек, из тонкого хлопка, ещё хранившие её запах.

Я поднёс их к лицу, не в силах удержаться. От них пахло ею, тем дорогим парфюмом, которым она пользовалась, а под ним — ещё чем-то более интимным, более животным, этим тёплым, кисловатым запахом женской киски, который забивается в нос и не уходит. Я нашёл самый пропитанный участок, ту часть, что была прижата у неё между ног, и прижал ткань к рту и носу, пока у меня не поплыло в глазах.

Другой рукой я схватил свой член. Он был таким твёрдым, что было больно. Я обмотал головку трусиками, оставив ткань ровно там, где надо, и начал двигать кулаком вверх-вниз, чувствуя, как хлопок скользит по головке при каждом проходе. Я представлял, как она надевает эти самые трусики утром, натягивает их по бёдрам, подправляет на киске этими тонкими пальцами. Я представлял её киску там, где лежала эта ткань, сжатую, влажную, ожидающую.

Это было четыре или пять рывков. Второй раз за день я кончил гуще, тяжелее, пропитав трусики насквозь, пока сперма не проступила через ткань. Я чувствовал, как горячие струи вырываются у меня между пальцами, как пульсирует член, как мошонка снова опустошается. Я тихо застонал, стиснув зубы, уткнувшись лицом в хлопок, пахнувший ею. Я оставил трусики там, завязанными в узел, испачканными моей спермой, и снова запихнул их среди остального белья, будто так можно было стереть только что совершённое.

Потом я оделся в пляжную одежду, плеснул воды в лицо и спустился в ресторан с самым нормальным видом, на какой был способен. Когда я сел за стол, Марисоль налила мне вина, не глядя прямо в глаза. Жена говорила о приливе и о зонтике. Дети спорили из-за порции кальмаров. Никто ничего не подозревал.

Остаток выходных прошёл с почти невозможным спокойствием. Купальники, полотенца, кремы, карточные партии на террасе под вечер. Мы с Марисоль вели себя как двое взрослых, не делящих между собой никакой тайны. Только иногда, когда никто не смотрел, наши взгляды встречались чуть дольше обычного. И в эту секунду помещалось всё. В воскресенье вечером они собрали вещи, погрузили машину и уехали. Я выдохнул, уверенный, что эпизод похоронен навсегда.

***

Прошло три месяца. Лето уже стало воспоминанием, а ночи начали остывать. Однажды вечером я был один в гостиной, растянувшись на диване и глядя что-то по телевизору, когда телефон завибрировал на столике. Я неохотно взял его. Это было сообщение от Марисоль.

Я настолько удивился, что резко сел. Мы с ней никогда не общались. Всё моё общение с этой женщиной шло через мою жену; мы ни разу не обменялись личным сообщением. У меня ёкнуло в животе, и, сам не зная почему, я вспомнил лето. Обе те ситуации. Коридор.

Сообщение начиналось осторожно, почти с извинением. Она писала, что видела меня в сети и уже давно думала, писать мне или нет. Что надеется, я не приму это плохо. Я три раза перечитал первую строку, прежде чем решился двигаться дальше.

И тогда она мне всё рассказала. Писала, что, вернувшись домой в то воскресенье, когда распаковывала чемодан и ставила стирку, нашла свои трусики завязанными в узел и испачканными. Что ей понадобилось мгновение, чтобы понять, что это такое, и что, когда она поняла — когда узнала, что эта сухая белая корка была моей спермой, засохшей на хлопке, который был прижат к её киске, — она так и застыла перед стиральной машиной с этой вещью в руках.

Я медленно выпустил воздух. Почувствовал странную головокружительную дрожь, как бывает, когда машина слишком быстро проходит гребень подъёма. Я понятия не имел, чем всё это закончится. Я ждал упрёка, угрозы, «я всё расскажу твоей жене».

Этого не последовало.

Марисоль продолжила писать. Она говорила, что её это не разозлило. Наоборот. Что это возбудило её так, как не возбуждало уже очень давно, особенно после того, как она увидела меня в коридоре, голого и снова твёрдого из-за неё, с членом, стоящим у неё перед носом. Она признавалась, что не смогла удержаться. Что той ночью, в своей постели, всё ещё держа вещь в руке, она доделала то, что начал я.

Она рассказывала об этом в деталях. Что полностью разделась, легла на спину и положила испачканные трусики себе на рот, вдыхая мой засохший сперматозоид, пока засовывала два пальца в киску. Что представляла, будто это она ловит меня в коридоре, но на этот раз не убегает. Что она бы опустилась там же на колени и отсосала мне до тех пор, пока я не кончил бы ей в рот. Что она думала проглотить всё до последней капли, глядя мне в глаза.

Она писала, что кончила той ночью три раза подряд. Первый — пальцами, представляя, как я трахаю её у стены того самого коридора. Второй — с вибратором, лёжа на животе, кусая подушку и думая, что это я вхожу в неё сзади. Третий — медленно, очень медленно, с трусиками всё ещё на лице, вдыхая то, что я оставил на них, пока она тёрла клитор подушечками пальцев.

Я читал каждое слово с пересохшим горлом и снова стоящим колом членом, упирающимся в брюки. Я отвечал ей неловко, короткими фразами, сам толком не зная, что сказать, пока чувствовал, как тело откликается ровно так же, как тем днём под душем. Она писала быстро, уже без фильтров, словно три месяца держала всё это в себе. Она рассказывала, что хочет со мной сделать, без стыда: отсосать мне до конца, проглотить мою сперму, сесть сверху и скакать на мне, пока не высушит меня досуха, попросить меня трахнуть её в задницу, как тех трёх мужиков с вечеринки, которых я вообразил, не зная, что она действительно это делала.

Потом мне пришли две фотографии. На первой были те же трусики, только свежезапачканные, уже ею самой: ткань пропитана блестящими густыми выделениями, доказательством того, что пока она писала мне, она трогала себя. Вторая не требовала объяснений: её маленькие упругие груди, тёмные торчащие соски, а ниже — её раскрытая ладонь на выбритой мокрой киске, с двумя пальцами, погружёнными до костяшек. Она оставила мне телефон дрожащим в руке и с полной уверенностью, что та летняя оплошность не закончилась: она только начиналась.

Я написал ей, что в следующие выходные моя жена уедет с детьми к матери. Марисоль ответила меньше чем через минуту. Она написала всего одно слово, и этого слова хватило за все те, что я выкрикивал под душем три месяца назад.