Что Дарío прятал после тренировки

Дарío смуглый. Такой глубокий смуглый, будто вобранный годами под солнцем, наследием, чем-то, что не требует объяснений. Тёмные кудрявые волосы, чёткие губы, и всегда этот блеск, который отвлекал меня в самые неподходящие моменты тренировки. Тело человека, который работает по-настоящему: широкая спина, рельефный живот без показной эффектности, длинные быстрые ноги. Левый крайний в нашей университетской команде по гандболу. Только-только исполнилось восемнадцать, а он уже был тем игроком, на которого все смотрели, когда нужно было решить невозможный эпизод. Тем, кто никогда не сомневался, кто не отступал, кто шёл вперёд, даже если на нём висели трое парней.

Я смотрел на него по другим причинам.

Долго я в этом не признавался. Говорил себе, что это спортивное восхищение, что так чувствует любой, глядя, как кто-то так двигается по площадке. Но восхищение не заставляет сердце колотиться, когда кто-то просто поворачивает голову. Восхищение не вынуждает тебя поспешно отводить взгляд, когда глаза другого человека находят тебя прямо и задерживаются на секунду дольше, чем следовало бы.

Мы уже год с лишним тренировались вместе. Я пришёл в университет, записался в команду, потому что мне нужно было делать что-то телом помимо учёбы, и Дарío уже был там с первого дня. Первое, что я заметил, — как он разминался: без пауз, не оглядываясь по сторонам, полностью погружённый в то, что делал. Остальная команда долго раскачивалась. Он — нет.

В команде нас было десять плюс вратарь. Мы тренировались три раза в неделю в обычном спортзале: деревянный пол с истёртыми линиями, шкафчики с облупившейся краской, душевые, где иногда была горячая вода, а иногда нет. Тренер, Маркос, был серьёзным мужчиной за сорок, который мало говорил, но много смотрел. Когда он тебя поправлял, то делал это одной фразой и не повторялся. Если ты не понимал с первого раза, это была твоя проблема.

Дарío и я совпадали на упражнениях по защите. Нам приходилось работать вместе, телом к телу, учась читать движения друг друга ещё до того, как они случались. Эти моменты были одновременно худшими и лучшими. Худшими — потому что мне приходилось сохранять холодную голову, пока я чувствовал его вес на себе, его дыхание рядом, жар, исходящий от его кожи после двадцати минут бега. Лучшими — по той же самой причине.

Месяцами я жил с этим безымянным противоречием.

***

В ту среду я пришёл в раздевалку поздно.

Маркос задержал меня ещё на десять минут, чтобы разобрать неудачно получавшийся защитный эпизод, чтение позиции, которое я всё ещё делал неправильно, хотя он объяснял мне это уже три раза. Когда я бросил сумку на лавку, шум душевых уже доносился только из одной. Пар висел в горячем, тяжёлом воздухе, смешиваясь с запахом дешёвого мыла и чем-то ещё, что было труднее определить.

Я ввёл код в шкафчик и тут услышал, как кто-то выходит.

Дарío вышел из душевой с полотенцем, перекинутым через шею, и тёмными волосами, прилипшими ко лбу. Кожа ещё влажная, блестящая под белым светом потолка. Капли стекали по его груди, по бокам, следуя линиям мышц с такой медлительностью, что это казалось нарочитым.

Он наклонился к своему шкафчику, чтобы что-то достать. Я посмотрел.

Это не было решением. Это был рефлекс, из тех, когда тело реагирует раньше, чем мозг успевает вмешаться каким-нибудь разумным приказом. Полотенце слегка съехало от его движения. Я увидел достаточно, чтобы сердце сухо ударило мне в грудь, ударило так, что эхом отозвалось ниже, чем следовало. Я увидел его задницу целиком на секунду — круглую, смуглую, всё ещё мокрую, — а ниже тяжёлые тёмные яйца, свисающие между бёдер. Член, наполовину опавший, тяжело висел вдоль внутренней стороны правого бедра, всё ещё блестящий от воды. Голова у меня словно прилипла к этой картине, будто мне глаза пришпилили булавкой.

Когда он выпрямился, на нём уже были трусы. Серые. Обтягивающие. И то, что скрывалось под тканью, невозможно было игнорировать без сознательного усилия. Я почувствовал жар на лице, на шее. И ниже — тоже.

Тогда Дарío повернул голову.

И застал меня за тем, что я смотрел.

Я тут же отвёл глаза. Слишком поздно, я понял это в ту же секунду. Слишком быстро, слишком очевидно. Я нагнулся к сумке и сделал вид, что что-то ищу, всё что угодно, хотя отлично знал, где всё лежит. Звук закрывающегося шкафчика был единственным, что я слышал следующие несколько секунд.

Когда я поднял взгляд, он уже был одет и шёл к двери.

Он ничего не сказал.

***

Из спортзала я вышел через несколько минут — в тренировочной одежде, всё ещё липнущей к коже, и с каким-то горячим стыдом, застрявшим где-то между животом и горлом.

Стоянка была почти пустой. Свет фонарей рисовал длинные тени на мокром асфальте. Было холодно, тот осенний холод, который ещё не зима, но уже предупреждает. Я надел наушники, не включая ничего, мне нужен был только жест, щит.

— Эй.

Я остановился.

Дарío стоял, прислонившись к ограде, отделявшей парковку от тропинки, уходившей в небольшой лес позади спортзала. Руки в карманах спортивных штанов. Он смотрел прямо на меня, без спешки, с той своей спокойной уверенностью, которая всегда казалась мне уверенностью человека, знающего вещи, которые остальные ещё не успели понять.

— Пойдёшь на минуту? — Он кивнул в сторону тропинки. — Только на минуту.

Я не смог сказать нет. Я никогда не умел ему отказывать, хотя до этого дня никогда не формулировал это настолько ясно.

Мы шли молча. Тропинка была завалена влажными листьями, хрустевшими под кроссовками. Деревья были молодые, невысокие, и между их ветвями пробивался холодный внешний свет. Пахло мокрой землёй, смолой, тем видом тишины, у которой есть собственная фактура. У меня всё ещё крутилась в голове картинка из раздевалки: влажная кожа, тёмные глаза, встретившие мои, уверенность в том, что я выдал себя так, из чего уже не выбраться.

Дарío остановился, когда спортзала уже не было видно.

Он сунул руку в карман спортивных штанов и достал пачку сигарет.

Я посмотрел на него. Это не сходилось. В команде он был самым строгим в вопросах режима, питания, сна. Маркос ставил его в пример, когда кто-то приходил с похмелья или плохо ел.

— Куришь? — спросил он.

— Нет, — сказал я.

Он улыбнулся. Маленькой улыбкой, только одним уголком рта.

— Я тоже не должен.

Он достал сигарету и зажал её губами. Зажигалка сухо щёлкнула в тишине леса. Пламя на мгновение осветило его лицо: высокую скулу, губы, сомкнувшиеся вокруг сигареты, полуприкрытые глаза.

Он медленно затянулся. Дым вышел неторопливо, белым облаком, растворившимся между двумя ближайшими деревьями.

— Хочешь попробовать? — Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Я никогда не курил.

— Всегда бывает первый раз.

Он шагнул ко мне. Протянул сигарету. Я взял её. Наши пальцы лишь на секунду коснулись друг друга — что-то тёплое, короткое, прошедшее по руке прежде, чем я успел осмыслить это.

Я поднёс сигарету к губам. Втянул слишком сильно. Закашлялся. Дарío рассмеялся — низким смехом, который не казался насмешкой, а чем-то более близким, более трудным для определения.

— Медленно, — сказал он. Подошёл ближе. Положил руку на мою, направляя движение, выравнивая угол с спокойной уверенностью. — Вот так.

Я снова затянулся. Медленнее. Дым вышел между нами и повис на мгновение, прежде чем раствориться.

И тогда началось что-то иное.

Он забрал сигарету и затянулся, не отводя от меня глаз. Когда выдохнул, не вверх и не в сторону. Прямо мне в лицо, медленно, словно измеряя каждый сантиметр. Дым достиг меня раньше, чем я успел отстраниться. Я вдохнул его помимо воли. По спине прошёл озноб, не имевший ничего общего с лесным холодом.

Он сделал это снова. На этот раз втянул глубже и наклонился ещё ближе, прежде чем выдохнуть. Так близко, что я почувствовал тепло его дыхания раньше, чем дошёл дым. Запах табака смешивался с запахом его кожи, с мылом, которое всё ещё держалось после душа.

— Дыши, — сказал он.

Я подчинился.

Сигарета ходила туда-сюда между нами, будто у неё был собственный ритм, задавая нечто, что ни один из нас не называл. Каждый раз, когда он подносил её ко мне, он отнимал её за миг до касания. Каждый раз, когда предлагал снова, расстояние становилось чуть меньше. Словно он наслаждался этим минимальным промежутком между нами, растягивал и сжимал его по своей воле, превращал в нечто, что немного болело.

Он прекрасно понимал, что делает.

В какой-то момент он глубоко затянулся и вместо того, чтобы выпустить дым в воздух, приблизил рот к моему. Он не коснулся меня. Но расстояние было настолько маленьким, что я почувствовал тепло его губ, движение воздуха, когда он выдыхал. Дым вошёл в мой рот, прежде чем я успел что-то сделать. Я вдохнул его весь.

Сердце колотилось у меня в горле.

— Видишь? — пробормотал он. Голос звучал иначе. Ниже. Словно лес изменил ему масштаб.

Он сделал это снова. И ещё раз. С каждым разом на миллиметр меньше расстояния между его ртом и моим. Сигарета таяла между его пальцами, а пространство между нами становилось всё уже, всё напряжённее, всё труднее выдерживать молча.

Он взял меня за руку.

Медленно поднял её. Вложил сигарету мне между пальцев, его собственные сомкнулись на моих ещё на секунду дольше, чем было нужно для этого жеста.

— Теперь ты.

Я затянулся. Когда выдохнул дым, сделал это в его сторону, повторяя то, что он только что сделал, направляя прямо на него. Дарío не отстранился. Он медленно вдохнул, словно собирал этот воздух, который я только что выдохнул. Его глаза ни на миг не отрывались от моих.

Наши лица были так близко, что я видел каждую деталь его кожи, уголок губ, тёмный блеск глаз. Я чувствовал его размеренное, ровное дыхание, куда спокойнее моего. Сигарета уже почти догорела, когда наши руки снова встретились, и на этот раз он положил свою поверх моей. Не двигая. Тёплую и твёрдую поверх моих костяшек.

Никто из нас не говорил.

Тишина леса стала иной. Более густой. Более наполненной чем-то.

— Завтра после тренировки, — тихо сказал Дарío. — Вернёшься сюда?

Я не думал. Ответ сорвался раньше любой мысли.

— Да.

— Хорошо.

Он постоял ещё мгновение, не двигаясь, глядя на меня. Потом, без предупреждения и без спешки, наклонился ко мне и коснулся губами уголка моего рта. Лишь касание, меньше секунды. Сухое тепло на моей коже.

Он отстранился. На мгновение опустил взгляд вниз, на мои штаны, где уже не было способа ничего скрыть. Потом перевёл взгляд на свои собственные.

Улыбнулся.

— Похоже, я не один такой.

Он сделал ещё шаг. Расстояние между нами исчезло полностью. Он выдернул сигарету из моих пальцев с оскорбительным спокойствием, глубоко затянулся и выплюнул окурок в развилку сухой ветки, не отводя от меня глаз. Тлеющий огонёк остался там, как маленький глаз, направленный на нас. Его свободная рука медленно поднялась по моей талии, скользнула под толстовку, и когда нашла кожу, я вздрогнул, словно меня коснулся оголённый провод. Другая рука легла мне на затылок.

— Идём, — низко сказал он.

Он дёрнул меня к себе, и на этот раз его рот не коснулся уголка. Он накрыл мой рот целиком. Его губы были полными, ещё тёплыми от дыма, и он раздвинул мои без спроса. Его язык вошёл в мой рот с той же уверенностью, с какой он прорывался в играх: без сомнений, без отступления, продвигаясь до конца, даже если на нём висели трое парней. Здесь никто не мог его остановить. Только я, дрожащий, позволяющий себя раскрыть.

Я не смог сдержать стон. Низкий, смущённый звук, непристойно прозвучавший в лесной тишине. Дарío рассмеялся мне в рот.

— Молча не надо, — пробормотал он. — Хочу тебя слышать.

Его рука спустилась с моего затылка на спину, а потом ниже. Он схватил меня за задницу поверх спортивных штанов и притиснул к себе. Я почувствовал его член, твёрдый, как железный прут, через ткань, прижавшийся к моему. От этого контакта у меня вырвался ещё один, более долгий, более стыдный стон.

— Вот так, — прошептал он мне в ухо.

Он начал двигаться. Медленно, трусь о меня, с этим своим спокойным ритмом, который теперь уже не был спокойным, а был рассчитанной пыткой. Я сам подталкивался, ища больше трения, ища что угодно, что ослабило бы давление, накапливавшееся с тех пор, как я увидел его, выходящим из душа.

Его пальцы скользнули под резинку спортивных штанов. Он стянул мои боксеры с нетерпением, и когда его рука сомкнулась вокруг моего члена, всё тело у меня дёрнулось. Он был таким горячим, таким налитым, что от его ладони у меня сжались зубы.

— Чёрт, — выдохнул он мне в шею. — У тебя он каменный для того, кто всего лишь хотел смотреть.

— Заткнись.

— Нет.

Он начал дрочить мне. Сначала медленно, взвешивая тяжесть, задавая ритм. Моя голова упала ему на плечо. Я укусил его футболку, чтобы не закричать. Я чувствовал, как он скользит по его кулаку на смазке, уже капавшей с головки, и с каждым проходом большого пальца по члену у меня дрожали колени.

— Сними спортивки, — попросил я.

— Снимай сам.

Я дёрнул за резинку. Ткань сползла до середины бедра, и чёрные боксеры едва удерживали форму, которая уже полчаса не давала мне покоя. Я сунул руку внутрь, и его член подпрыгнул в моей ладони — толстый, горячий, с уже мокрой головкой. Я обхватил его целиком. Он выдохнул хриплый стон, от которого у меня по спине прошёл удар, как от хлыста.

— Вот так, — сказал он. — Крепче.

Мы так и остались, прижатые друг к другу лицом к лицу, со спущенными до колен штанами и членами в руках друг у друга. Лес обволакивал нас своей густой тишиной, пока я двигал по нему раскрытой ладонью, чувствуя, как под кожей пульсирует вена, как скользит кожа от собственной влаги. Он делал со мной то же с той же точностью, с какой делал всё: сжимал у основания, медленно поднимался к головке, задерживался там, играя с ручейком смазки, непрерывно выступавшим наружу.

— Смотри на меня, — сказал он.

Я поднял голову. Его глаза были тёмными, почти чёрными, с расширенными зрачками. Он удерживал мой взгляд, пока продолжал двигать рукой по моему члену. Не отводил его ни на секунду. Я тоже не мог.

— Как давно ты об этом думаешь?

— Не знаю, — сказал я с надломленным голосом.

— А я знаю, о чём думаю я.

И он опустился на колени.

Это было так быстро, что я не успел среагировать. Ещё мгновение назад он стоял, глядя мне в глаза, а в следующее уже стоял на коленях на мокрых листьях, с лицом на уровне моего члена и руками на моих бёдрах. Он посмотрел снизу вверх на меня на мгновение. Улыбнулся. Та же улыбка одним уголком рта, только теперь с губами в сантиметре от головки.

— Дарío...

Он не ответил. Он вобрал его целиком одним движением.

Я закричал. Не смог сдержаться. Крик отскочил от деревьев и затих, и я успел только вцепиться в его мокрые волосы, ещё прохладные после душа, чтобы не упасть. Его рот был как печь. Горячий, тугой, залитый слюной. Язык закручивался вокруг головки каждый раз, когда он поднимался и опускался, отсасывая с голодом, в котором не было никакой притворности, только накопленное за месяцы желание.

— Чёрт, чёрт, — бормотал я, уже не контролируя ни рот, ни остальное. — Так, Дарío, вот так.

Он отсасывал его до конца. Опускался до основания, замирал там на секунду, прижавшись носом к моему животу и глотая, а потом медленно поднимался, царапая сомкнутыми губами, оставляя слюну тянуться между его ртом и моим членом блестящими нитями. Когда он снова опускался, раздавался влажный, непристойный звук, пронизывавший меня насквозь.

Одна его рука сжимала мне задницу. Другая скользнула между бёдер и стала поглаживать яйца, перекатывая их между пальцами, тянув за них с такой нежностью, которая противоречила всему остальному. Я был готов взорваться. Я это знал. Я уже со второго прохода кусал губы, чтобы не кончить.

— Дарío, хватит, я сейчас кончу, — предупредил я.

Он вытащил рот на мгновение. На подбородке блестела слюна. Снизу он посмотрел на меня, всё ещё сжимая член в кулаке и медленно двигая им.

— Кончай, — сказал он. — Мне в рот.

— Чёрт.

— Мне в рот. Всё.

Он снова взял его в рот. На этот раз сосал быстрее, глубже, а другой рукой начал мять мне яйца в ритме рта. Вопрос был в секундах. Я почувствовал, как оргазм поднимается откуда-то из-за коленей, хлёстким рывком проходит по спине и взрывается в голове. Я вогнал его до упора, когда кончил. Вцепился в его волосы обеими руками и излился заряд за зарядом в его горло, пока он глотал, не отстраняясь, проглатывая всё, что я в него выбрасывал, до последнего спазма.

Ноги у меня дрожали, когда он наконец отпустил меня.

Нить спермы свисала у него с уголка рта. Он стёр её большим пальцем и лизнул, не отводя от меня глаз, с тем же невыносимым спокойствием.

— Теперь ты, — сказал он.

Он поднялся. Полностью стянул боксеры. Его член резко выскочил вверх, нацеленный на меня, длинный и толстый, с распухшей головкой и ярко выраженной веной вдоль всей длины. Я никогда не сосал член. Я не знал, что делать с руками, с ртом, с собой целиком. Но я опустился на колени без раздумий, потому что после того, что он только что сделал со мной, в мире не существовало ни единого шанса не вернуть ему это.

Мокрые листья врезались мне в колени. Я взял его за основание. Он был горячий, тяжёлый, толще, чем я представлял его по руке. Я провёл языком по головке, и он выдохнул глубокий, хриплый стон, наполнивший меня странным удовлетворением.

— Вот так, — сказал он. — Сначала языком.

Я послушался. Я вылизал ему всю головку, обошёл кругом, спустился по стволу до яиц и снова поднялся. Когда добрался наверх, открыл рот и взял его. Полностью не получилось. Только наполовину. Я едва не подавился, и он это заметил, и вместо того чтобы толкать дальше, как я ожидал, он замер, положив руку мне на затылок, не принуждая, давая мне время.

— Дыши носом, — сказал он. — Спокойно.

Я дышал. Приспособился. Начал двигать головой, беря то, что мог, помогая себе рукой там, куда не хватало. Слюна уже стекала нитями из моего рта на землю. Я сосал жадно, повторяя то, что мне самому нравилось, сжимая губы на подъёме, играя языком с нижней частью головки на спуске.

Дарío постанывал сверху. Глубоко, сдержанно, будто ему было трудно не вогнать его глубже. Его рука на моём затылке перебирала волосы, едва направляя, задавая ритм, но не навязывая его. Я чувствовал, как он наливается у меня во рту, как вена пульсирует о мой язык.

— Чёрт, — пробормотал он. — Ты быстро учишься.

Другой рукой я взял его за яйца. Почувствовал, как они напряглись. Его дыхание резко участилось. Бёдра начали двигаться сами, мягко подталкиваясь к моему лицу, ища большей глубины.

— Я сейчас кончу, — предупредил он. — Глотаешь или снаружи?

Я не ответил. Просто шире открыл рот и сжал его бёдра, чтобы он понял.

Он кончил с глубоким стоном, почти рыком, вцепившись мне в волосы обеими руками. Первая порция сразу наполнила рот — горячая, густая, солёная. Я проглотил. Вторая последовала за ней, и её я тоже проглотил. Третья стекла у меня из уголка губ к подбородку. Он всё ещё медленно подавался вперёд, изливаясь до конца, с закрытыми глазами и откинутой назад головой.

Когда он наконец остановился, он медленно отстранился. Я остался на коленях, глядя на него снизу вверх, с приоткрытым ртом и спермой, стекающей по подбородку.

Он посмотрел на меня. Снова улыбнулся одним уголком рта.

— Чёрт, — сказал он. — Ты сейчас хоть на фото.

Он наклонился. Вытер меня большим пальцем и поднёс его к моим губам. Я слизнул его, не отрывая от него глаз. На его лице на секунду что-то дрогнуло, будто он с трудом удерживался, чтобы не начать заново.

Он протянул мне руку. Помог подняться. Медленно натянул на себя боксеры и спортивные штаны, без спешки, как человек, который только что поел и всё ещё смакует. У меня дрожали руки, пока я приводил одежду в порядок. Член всё ещё пульсировал, полуспящий, липкий внутри боксеров.

— Завтра, — сказал он. Он на секунду прижался лбом к моему. — Завтра вернёмся и никуда не будем спешить.

— Хорошо, — сказал я. Это было единственное, что у меня получилось.

Он вытащил сигарету из развилки ветки, куда выплюнул её раньше. От неё осталась длинная затяжка, и он медленно докурил её, всё ещё глядя на меня. Потом придавил окурок о кору дерева и сунул его в карман. Затем пошёл по тропинке, не оглядываясь назад, с той же спокойной уверенностью, с какой делал всё остальное, словно то, что только что произошло, было чем-то, что он рассчитал с самого начала.

***

Я остался один среди деревьев.

Холод вернулся внезапно, как только он исчез, будто его присутствие всё это время прогревало воздух вокруг меня, а я даже не замечал. Я прислонился к ближайшему стволу и медленно дышал, пытаясь вернуть сердцу ритм, который не пугал бы меня.

Дарío. Первый, кто приходил на тренировку. Тот, кто бегал рывки без малейшего запаса. Тот, кто не позволял никому читать свою игру заранее. Тот, кто, казалось, жил в состоянии постоянной уверенности, из которого я был исключён.

Как долго он тоже смотрел, когда я этого не видел?

Я подумал о раздевалке. О том, как он застал меня за взглядом и ничего не сказал, не отвёл глаз, не сделал рефлекторного жеста, как сделал бы любой, заметив, что на него смотрят без разрешения. Он просто на мгновение вернул мне взгляд, а потом закрыл шкафчик и вышел ждать меня снаружи.

Ждать меня. Это тоже было новым.

Я вышел из леса, когда уже не слышал его шагов по листьям. Парковка была пустой. Фонари по-прежнему рисовали те же длинные тени на асфальте. Я надел наушники. На этот раз действительно включил что-то, первое, что попалось, хотя по дороге домой не услышал ни одной ноты.

Я только и думал, что о тепле его руки поверх моей. О дыме, который ходил туда-сюда между нами, словно язык, которому нам не нужно было учиться, потому что мы и так его знали. О его полуулыбке, когда он понял, что я тоже не могу притворяться равнодушным. О его рте, целиком сомкнувшемся на моём члене, о солёном вкусе его спермы на моём языке, о мокрых листьях, всё ещё прилипших к наколенникам спортивных штанов.

О том, что завтра была тренировка.

А после тренировки — тропинка. И влажные листья, хрустящие под кроссовками. И всё, что мы ещё не успели сказать словами.