Племянник Германа пришёл той ночью помыться

К тому времени, как мне исполнилось двадцать два, я уже чётко понимал, кто я такой, хотя вслух всё ещё не мог этого сказать. Я жил с женой в маленькой квартире в северном районе, днём работал, ночами учился, и всякий раз, когда удавалось, находил способ на несколько часов сбежать в дом в центре, где меня ждал Герман.

Герману было за пятьдесят, и он дружил с моей семьёй ещё до моего рождения. Никто ни о чём не догадывался. Это был сдержанный, аккуратный мужчина, который жил один в том большом доме со своим племянником Матео, когда тот приезжал погостить. Со мной он был терпелив, почти поучителен. Он учил меня постепенно, без спешки, а я учился, не задавая слишком много вопросов о том, кем мы были друг для друга. Он научил меня отсасывать целый хуй до самого горла без рвотных позывов, научил раздвигать жопу пальцами, смазанными маслом, прежде чем принять его, научил двигать бёдрами, сидя на нём, чтобы его хер попадал точно в ту точку, от которой я начинал течь, даже не прикасаясь к себе. Я учился у него в постели, с его спермой внутри и с его голосом у уха, говорившим мне вещи, от которых в первый раз я краснел, а на десятый уже стонал громче.

Но дом давал мне больше, чем просто его ночи. В дальней комнате я прятал сумку с одеждой, которую понемногу собирал: чёрную юбку, облегающую блузку кремового цвета, каштановый парик до плеч, пару средних каблуков и немного самой простой косметики. Когда я приходил до возвращения Германа с работы, я медленно переодевался, осторожно, словно спешка могла всё испортить. Я садился перед зеркалом в ванной, надевал парик, подводил губы, немного теней на веки. А потом смотрел на себя. Долго. Пока не узнавал в себе что-то такое, чего иначе увидеть не мог.

Хочу уточнить одну вещь, прежде чем продолжать, потому что это важно: слово «педик» я никогда не воспринимал как оскорбление. Многие мужики говорили его мне, чтобы казаться выше, чтобы поставить меня на место, которое сами для меня выбирали, но я понимал это иначе. Это было описанием, не унижением. Оно было моим. Бывали даже ночи, когда я сам просил об этом, когда мне нужно было услышать его, чтобы окончательно отпустить себя, когда я сам шептал его очередному типу, пока он меня трахал: скажи, что я педик, скажи, что я твой педик, не останавливайся. В этом не было противоречия. В конце концов, когда ситуация позволяла, это я входил в них, раздвигал им руками задницы и вгонял хер им до самых яиц, пока они стонали, лежа лицом в подушку.

В первый раз я вышел в таком виде на улицу в сад у дома. Всего на несколько минут, стоя в тени дерева в глубине двора. По улице проезжали машины, а я смотрел на них из-за кустов, сжав сердце в комок. Никто не останавливался. Никто по-настоящему меня не видел. Но самого ощущения, что я здесь, обнажённый хотя бы издалека, мне хватило, чтобы продолжать возвращаться.

Со временем я осмелел. Начал ходить по кварталу, когда ночь уже была совсем глухой. В те времена в том районе горело мало фонарей, и я мог выбирать маршруты по самым тёмным местам. Я шёл медленно, осознавая каждый шаг на каблуках, смотрел, как люди иногда появляются на углу, и просто сворачивал, растворяясь в тени раньше, чем они успевали задержать взгляд. В этой игре было что-то гипнотическое. Контролируемая выставленность, которая давала мне ровно то, что нужно, и ничего больше.

Так прошло больше года. Визиты к Герману стали чаще, отговорки про учёбу — автоматическими, и я начал специально оставлять свободные часы, чтобы переодеваться и выходить гулять. Жена никогда особенно не расспрашивала. У неё было такое доверие, которое рождается не из знания, а из расстояния.

***

Ночь во вторник поначалу была как любая другая. Я пришёл в дом в центре после десяти, переоделся, надел парик, накрасил губы и вышел пройтись по району. Было холодно, и я гулял не больше двадцати минут. Когда я возвращался, уже думая, приехал ли Герман или у меня ещё есть немного времени для себя, и свернул за последний угол, то увидел у двери неподвижную фигуру.

Я резко остановился.

Мужчина. Спиной ко мне, со скрещёнными руками, ждал.

Живот у меня сжался. Я сделал медленный шаг. Потом ещё один. Каблуки стучали по мокрому асфальту, и мужчина повернул голову. Я попытался разглядеть что-то знакомое в его силуэте, прежде чем решить, подходить ли дальше или развернуться и подождать на углу. Он был высокий, широкоплечий, с той осанкой человека, который давно стоит и никуда не торопится.

Когда я оказался в нескольких метрах, я узнал его. Это был Матео.

Матео было лет тридцать пять, и он был племянником Германа, хотя их отношения всегда казались мне немного туманными. Я видел его два или три раза мельком, в коротких визитах, где не было места долгим разговорам. Он был из тех, кто смотрит прямо в глаза, без притворства и без усилия. В ту ночь он смотрел на меня именно так.

—Хорошо, что ты пришёл, — сказал он. — У меня вода кончилась, мне надо помыться. Можно я воспользуюсь ванной?

—Да, конечно, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал нормально. — Пойдём, надо включить колонку.

Я вошёл первым. Он закрыл за нами дверь.

—Тебе идёт, — сказал он, пока я включал колонку на кухне. Это не было ни нервным комплиментом, ни провокацией. Это было спокойное замечание человека, который замечает деталь и говорит о ней без лишней важности.

—Спасибо, — сказал я, не очень понимая, что ещё ответить.

Ванная в том доме была большой по меркам района. У неё была дверь, которая открывалась прямо в кухню, и Матео оставил её полностью открытой. Я остался на кухне, делая вид, что готовлю мате, который никто пить не станет. Я искоса смотрел на него, пока он двигался туда-сюда. Сначала он медленно снял футболку, без спешки. Плечи у него были обозначены, спина широкая. Потом расстегнул брюки и дал им упасть. Под ними были чёрные боксеры, и выпуклость в них так отчётливо обозначалась, что мне пришлось сглотнуть. Стояк был уже наполовину, не совсем мягкий и не совсем твёрдый, тяжёлый, свисающий набок. Он стянул и их, с той же невозмутимостью, и его хуй оказался на виду — толстый даже в покое, головка выступала из-под крайней плоти, а яйца висели низко, как у типа, который много ходил, прежде чем зайти в душ.

Я начал переодеваться постепенно. Снял парик, вытер косметику тряпкой, которую держал в сумке, снял одежду и снова надел обычную. Но руки меня не слушались. У меня было ощущение, что если двигаться слишком быстро, я что-то упущу, и поэтому я тоже стал медлить, делая вид, что ищу что-то в сумке, а сам каждый раз поглядывал в сторону ванной, когда только мог.

Матео мылся без спешки, всё время с открытой дверью. Сначала он намыливался спиной, потом спереди, совершенно не замечая, что я на него смотрю, или наоборот — замечая слишком хорошо. Я так и не понял, что именно. Но когда он повернулся под струёй, я увидел, что у него внушительный член, гораздо больше всего, что мне доводилось видеть до этого. Он провёл ладонью в мыле по груди, по животу и ниже, обхватил хер и медленно начал его обрабатывать. Это была не мастурбация, а гигиена, но хуй всё равно отреагировал. Он начал подниматься под собственной рукой, наливаться, удлиняться, а он просто отпустил его, убрал ладонь и продолжил мыть ноги, будто ничего не происходило. Я смотрел, как он сам поднимается, выгибаясь вверх, блестящая фиолетовая головка под водой, пока мыло стекало по яйцам. Пар делал ванную плотной, почти невыносимой для дыхания, а я всё ещё стоял на кухне, держа сумку в руках и не находя покоя глазам.

—Полотенце есть? — спросил он изнутри.

Оно лежало на кухонном столе. Я оставил его там перед тем, как выйти сегодня вечером.

Я встал и подошёл к двери ванной с полотенцем в руке. Матео выключил душ и стоял перед запотевшим зеркалом. Вода ещё стекала по плечам, по груди, по животу и по херу, который уже стоял полностью, направленный вверх, тяжёлый, с толстой жилой, тянувшейся вдоль. Он протянул руку за полотенцем, но, взяв его, не прикрылся сразу. Остался так, глядя на меня без спешки, совершенно голый и с очевидной эрекцией.

—Тебе нравится? — спросил он.

—Он большой, — сказал я. Ответ вырвался сам.

—Проверь, — сказал он. В его устах это звучало скорее как приглашение, чем как вызов, хотя разница была небольшая.

Я опустился на колени в дверном проёме ванной. Пол был мокрый, и мои колени утонули в тёплой луже, оставшейся после душа. Сначала я взял его обеими руками, ощупывая вес, температуру. Он был и правда тяжёлый. Горячая кожа, твёрдый, но эластичный ствол, более тёмная головка, на кончике которой уже показалась прозрачная капля. Я сначала провёл по ней языком, собрал эту каплю, попробовал. На вкус было солоновато и чуть сладко. Потом опустился ниже, следуя языком по нижней стороне, по жиле до яиц, сначала пососал одно, потом другое, удерживая их во рту, пока рукой продолжал работать по стволу.

—Блядь, — тихо сказал он.

Я поднялся обратно. Провёл губами по всей головке, обхватил её, удержал там, давая ей устроиться у меня во рту. Потом раскрыл рот шире и принял его медленно, позволяя войти по чуть-чуть, пока привыкал к размеру. Его было много. Он растягивал мне рот так, что больно было в уголках, но я раскрывался ещё шире, расслаблял челюсть, сглатывал и продолжал опускаться. Когда головка коснулась задней стенки горла, я напрягся, чтобы не закрыться, и толкнул его ещё немного глубже, чувствуя, как ствол давит изнутри. Глаза у меня наполнились слезами, но я вытерпел.

—Вот так, так и держись, — сказал он.

Я на несколько секунд остался с носом, прижатым к мокрому лобку, вдыхая запах мыла и чего-то более густого под ним. Потом медленно отстранился, перевёл дыхание и снова опустился. Я умел это делать и любил это делать, и в тот момент между этими двумя вещами не было никакой дистанции. Я работал языком, выстраивал ритм, уделял внимание каждой детали с сосредоточенностью человека, который хочет сделать всё хорошо по своим собственным причинам. На каждом подъёме я обвивал языком нижнюю часть головки, сжимал ствол губами, одной рукой ласкал яйца, а другой держал основание.

—Ты знал, что делаешь, — сказал он и положил ладонь мне на голову. — Мой дядя сказал, что ты хорош.

Я ненадолго остановился, прижав хуй к щеке.

—Он меня и научил, — ответил я и вернулся к своему без дальнейших объяснений.

Матео начал задавать ритм рукой на моей голове, задавая глубину и скорость. Он не был грубым. Он был точным. Он вгонял меня до самого конца, удерживал там секунду, пока я не начинал издавать глухие звуки, и отпускал, чтобы я успел вдохнуть. Потом снова. И снова. Я заливал его слюной, она стекала у меня по подбородку и по яйцам, и каждый раз, когда он поднимал бёдра, чтобы взять мою глотку до упора, я раскрывался шире и позволял ему это. В этой точности было что-то, что оказалось для меня труднее удержать, чем что-либо ещё, потому что она не оставляла ни малейшего пространства, чтобы уклониться от интенсивности того, что происходило между нами.

—Посмотри на меня, — сказал он в какой-то момент, чуть потянув меня за волосы, чтобы поднять мне лицо, не вынимая хуй изо рта.

Я поднял глаза. Он впился взглядом в мои, не моргая, пока короткими толчками трахал мне горло. Я увидел, как у него чуть приоткрывается рот, как напрягается челюсть. Я специально издал звук — глухой стон вокруг его члена, чтобы он почувствовал вибрацию.

—Педик, ты натуральный педик, — сказал он почти ласково, не сбивая ритма.

Я закрыл глаза и сильнее сжал губами его хуй на следующем подъёме. Слово прошило меня так же, как всегда, не как удар, а как признание. Да. На том мокром полу, с чужим членом, который давился у меня в горле, я был им целиком.

Я почувствовал, как он становится твёрже ещё за несколько минут до конца. Хуй у него распух ещё сильнее у меня во рту, яйца прижались к телу. Он ухватился другой рукой за дверной косяк и жестом показал, чтобы я не останавливался. Он ускорился. Толчки стали короче, глубже, и я убрал руки, схватил его за задницу, чтобы он входил до конца каждый раз. Я почувствовал первый выстрел, взорвавшийся у меня на нёбе, горячий и густой, потом ещё один, и ещё. Он кончил молча, мощно, с таким количеством, что я удивился. Я проглотил сколько смог, проглотил ещё раз, и всё равно оно продолжало литься. Он наполнил мне рот, вырвался из уголка губ и потёк по подбородку, капая на пол. Я не смог удержать всё. Я поднялся, с онемевшими ногами, подошёл к раковине и выпил воды прямо из крана. Сплюнул, прополоскал рот, выпил ещё, и вкус всё равно остался там, внизу, будто вросший.

—Хорошо отсосал, — сказал он, вытираясь и начиная одеваться. — Я такого не ожидал.

Он посмотрел на пол, где осталась густая нитка, прилипшая к плитке, рядом с тёмными пятнами на моих коленях.

—Во что ты был одет? — спросил он через мгновение, застёгивая рубашку.

—Хорошо, — сказал я, голос у меня всё ещё был хриплый. — Хотя мне ещё есть над чем поработать.

Он едва усмехнулся, без насмешки. Это был короткий звук, почти внутрь себя.

—В следующий раз приходи в таком виде, — сказал он, не глядя на меня. — В юбке. И отсосёшь мне так, на коленях, на каблуках.

Я ничего не ответил. Он тоже не стал ждать ответа.

—Я закрою, — сказал он. — А ты иди.

Я вышел на улицу с ощущением, что перешагнул через что-то, через что не собирался переходить. Я чувствовал жжение в горле, челюсть всё ещё была напряжена, а на внутренней стороне бедра, там, куда упала капля, влага уже высохла и тянула меня с каждым шагом. Потом я узнал бы, что у Матео и Германа было негласное соглашение не делить любовников, и что та ночь была срывом, в котором Матео так никому и не признался.

Домой я пришёл после полуночи. Я умыл лицо в ванной квартиры, но по краям глаз остались следы макияжа, та тёмная линия, которая всегда упрямо не смывается до конца. Я дважды прополоскал рот ополаскивателем. Жена заметила это из постели.

—Что у тебя с глазами?

—На факультете испачкали, — сказал я. — Шутка от ребят.

Она больше не спрашивала. Мы обнялись в темноте, и той ночью мы молча трахались. Она забралась сверху и схватила меня за член поверх штанов, почувствовав, как он снова мгновенно затвердел, и я ни о чём не спрашивал, позволил ей делать что хочет. Она достала его, села сверху и сама насадилась. Я взял её за бёдра и направил вниз, двигал её на себе без единого звука, чувствуя, как она сжимается и мокнет, пока она закусывала губу, чтобы никого не разбудить. Я толкал её снизу, насаживал на себя, и кончил в неё с закрытыми глазами. Я думал о дверном проёме ванной у Германа, о руке Матео на моей голове, задающей ритм, о солоноватом вкусе, который всё ещё стоял у меня внутри, и о звуке собственных каблуков по мокрому асфальту, пока я приближался, ещё не зная, что меня ждёт, когда я дойду.