Та ночь в кино, о которой никто не говорит

Это место я нашёл случайно, однажды днём, когда заблудился в поисках магазина скобяных товаров и в итоге вышел на улицу, которую толком не знал. Фасад был неприметный: узкая дверь, маленькая вывеска с названием кинодистрибьюторской компании и тёмно‑зелёная резиновая занавеска, не позволяющая заглянуть внутрь с улицы. Ничего такого, что привлекло бы внимание того, кто не знал, что это такое.

Один знакомый упомянул это место месяцами раньше, тем самым способом, каким люди говорят что-то, но не договаривают до конца. «В центре есть кинотеатр, где крутят фильмы для одиноких мужиков», — сказал он как-то, когда мы пили пиво, а он смотрел в сторону. Мне понадобились недели, чтобы в точности понять, что он имел в виду под «для одиноких мужиков».

В первый раз, когда я вошёл, я просто наблюдал. Я сел в последнем ряду, дал глазам привыкнуть к полумраку и сидел тихо. В маленьком зале было пять или шесть мужчин, разбросанных по разным местам, каждый в отдельном кресле, а на экране двое мужиков трахали женщину под преувеличенные стоны, пока камера показывала, как член входит и выходит из влажной киски. Никто не разговаривал. Никто не смотрел друг на друга прямо. Это было похоже на хореографию, которую все знали, кроме меня.

Со временем я начал понимать негласные правила: кто готов, а кто предпочитает просто смотреть и молча дрочить, как показывают интерес, не произнося ни слова, сколько времени разумно оставаться, прежде чем это станет странным. Я заходил ещё несколько раз. Иногда кто-нибудь подходил ко мне и клал руку мне на бедро с едва ощутимым нажимом, медленно поднимаясь к уже твёрдой выпуклости в брюках, спрашивая, не спрашивая. Сначала я напрягался, и человек отходил. Со временем я научился позволять этому происходить, позволять чужой руке расстёгивать мне ширинку, вытаскивать член и работать им спокойно, пока я не кончал в платок. И в какой-то момент я решил, что хочу большего.

Но в ту ночь — ту, о которой я хочу рассказать, — всё было не так, как раньше.

***

В тот день я встал с одной навязчивой мыслью. Не знаю толком, откуда она взялась — то ли из того, что я где-то прочитал, то ли из какой-то мысли, которую давно держал в дальнем углу головы. В общем, когда я одевался, я открыл нижний ящик шкафа и достал чёрное стринги и чулки с подвязками, купленные несколькими неделями раньше без особого понимания, зачем они мне. Я надел их. Ткань стрингов туго обтянула член и яйца, бесстыдно обозначив выпуклость, а чулки поднимались по бёдрам с той упругой, эластичной хваткой, от которой у меня вставала кожа дыбом. Я на мгновение посмотрел на себя в зеркало в ванной. У меня уже стоял только от того, как я выглядел. Потом я надел свои обычные брюки и обычную рубашку, как будто ничего не изменилось.

Я вышел незадолго до шести вечера.

Мужчина за стеклом у входа был тем же, что и всегда: лет пятидесяти, с унылым лицом, рядом маленький телевизор, который он никогда не выключал. Он взял деньги, даже не посмотрев на меня. Я отодвинул резиновую занавеску и вошёл.

Для этого времени там было больше людей, чем обычно. Я насчитал семь человек, прежде чем сел. Я выбрал место примерно посередине зала, где темнота была гуще всего и откуда можно было видеть и экран, и входную дверь. Я устроился, скрестил руки на коленях и стал ждать, сам не зная чего. На экране блондинка с огромными сиськами одновременно сосала два члена — один во рту, другой в киске, — а глухие стоны заполняли зал.

Прошло долгих двадцать минут.

Потом он вошёл.

Он был молод, в этом не было сомнений. Ему было, наверное, чуть за двадцать. Худой, в очках с тёмной оправой и с зачёсанными набок волосами, на нём было серое шерстяное платье до середины бедра. Он шёл с спокойной уверенностью, не торопясь, будто знал это место и точно знал, сколько пространства здесь занимает. Это не то, что ожидаешь увидеть, когда кто-то входит в такое место, хотя именно здесь я уже усвоил, что неожиданность входит в комплект.

Парень выбрал место у двери. Сел, осторожно скрестив ноги, и прошло не больше двух минут, как он уже наклонился к мужчине рядом. Тот — крупный, в рабочей одежде, лет сорока — не медлил: неловкими, торопливыми пальцами расстегнул ширинку и достал толстый, тёмный, уже наполовину стоящий хуй. Меньше чем через минуту молодой уже склонил голову к нему на колени и молча сосал, заглатывая до основания и возвращаясь вверх, обвивая языком головку. Оттуда, где я сидел, было слышно влажное чавканье. Он работал сосредоточенно, будто всё остальное в зале перестало существовать, одной рукой лаская яйца мужика, пока другой задирал ему сзади платье, показывая, что под ним ничего нет: бледная, круглая жопа, выставленная на обозрение для любого, кому интересно смотреть.

Оттуда, где я сидел, сцена была отлично видна. Я не из тех, кто делает вид, будто не смотрит. У меня снова встало, больно прижимаясь к стрингам.

Пока это происходило, другой мужик подошёл к молодому сзади. Он просунул руки под платье, развёл ему ягодицы и начал медленно гладить жопу, сплюнул на два пальца, чтобы вставить их понемногу. Парень не остановился. Из него вырвался приглушённый стон с членом крупного мужика во рту, и он лишь слегка подправил позу, чтобы тому было удобнее, выгнул спину и отставил жопу назад, будто заранее рассчитал, сколько места понадобится каждому. Второй мужик трахал его жопу пальцами — сначала двумя, потом тремя, — медленно, так, что бёдра парня сами тянулись назад, выпрашивая больше.

Это продолжалось ещё несколько минут. Крупный мужик наконец зарычал и кончил ему в рот; я видел, как молодой глотает, а потом тщательно вылизывает головку, очищая её. Потом мужик что-то шепнул ему на ухо, и парень поднялся, спокойно, почти скучающе поправил платье, с каплей спермы, ещё блестевшей в уголке губы, и оба вышли через боковую дверь, которую я заметил только теперь. Другой мужик остался сидеть, с выставленным членом, и дрочил, глядя на экран.

Зал постепенно пустел. Те, кто оставались, казалось, потеряли интерес после ухода остальных, и один за другим тоже выходили, пока не остались только двое: я и мужчина средних лет, сидевший на три ряда впереди, который уже некоторое время поворачивал голову в мою сторону.

Это не тот тип мужчины, которого я бы выбрал в другой ситуации. Постарше, с проседью в волосах, силуэт человека, который много лет ездил из офиса домой и из дома в офис. Но в тот момент я не слишком ясно соображал: у меня стоял как камень, прижатый к стрингам, а чулки жгли мне бёдра.

Я расстегнул брюки, вытащил член поверх резинки стрингов и начал дрочить медленно, не скрываясь, глядя вперёд. Я водил рукой вверх-вниз, смоченной слюной, позволяя головке влажно блестеть в полумраке. Мужчина смотрел на меня. У него чуть приоткрылись губы. Он встал. Подошёл ко мне и опустился на корточки перед моим креслом.

Без церемоний он убрал мою руку и сунул мой член целиком себе в рот. У него был горячий язык, и он знал, что делает: отсосал до самого основания, слегка давясь, когда дошёл до корня, а потом начал ритмично подниматься и опускаться, пока одной рукой баюкал мне яйца. Он подхватил там, где я остановился, и делал это с таким спокойствием, которое резко контрастировало с тем нетерпением, что уже разливалось у меня по каждому мускулу. Он сосал, глядя на меня снизу прищуренными глазами, иногда вынимая его изо рта, чтобы пройтись языком под головкой, вылизать по очереди яйца, снова заглотить целиком. Я позволил ему делать это долго, откинув голову на спинку и прикрыв глаза, давая ощущению медленно расползаться по телу, а рукой то и дело задавая ритм у него на затылке, вжимая его лицо мне в пах, пока у него не увлажнились глаза.

Потом я решил пойти дальше.

Я встал и спустил брюки до щиколоток. Чёрные стринги спереди были мокрые, член вылез поверх резинки, капая слюной и предсеменем, а чулки с подвязками оказались выставлены в полумраке зала. Мужчина на мгновение остановился. Я видел, как его взгляд медленно прошёлся по тому, что было перед ним, сверху вниз, задерживаясь на каждой детали: подвязки, натягивающие чулки, туго обтянутый стрингами пах, твёрдый член наружу, как будто это было единственное важное в комнате. И что-то в его выражении изменилось: он уже не был просто скучающим мужиком в трёх рядах впереди. В его лице появилось что-то похожее на голод — старый голод, давно ждавший чего-то подобного.

— Повернись, — сказал он. Голос у него был хриплый. Это был первый раз, когда кто-то заговорил с тех пор, как я вошёл в этот кинотеатр в ту ночь. — Повернись, шлюха.

Я встал, положил ладони на спинку кресла впереди, а он провёл руками по моим бёдрам, по ткани стрингов, по шву чулок. Он не торопился, исследуя меня, прежде чем опуститься на колени: мял мне ягодицы, вдавливал большие пальцы в мясо, отодвинул стринги в сторону, оставив жопу открытой. Он сплюнул на два пальца и провёл ими по входу, рисуя круги, а потом сунул туда язык. Я чувствовал, как горячий язык входит в жопу и выходит обратно, смачивая всё, пока одна рука искала мой член спереди и медленно работала им. После того как он терпеливо вылизал мне жопу, он на секунду встал, заставил меня снова повернуться, затем опустился передо мной и взял мой член в рот с неожиданной для его вида деликатностью. Он заглотил его полностью до горла, задержал дыхание, медленно выпустил член наружу, оставив нитку слюны, и снова взял его в рот. Мне пришлось крепко закусить губу, чтобы не издать ни звука, обеими руками вцепившись в его седые волосы.

***

Где-то в какой-то момент, пока я стоял в этой позе, вцепившись руками в спинку кресла, я услышал, как открылась дверь кинотеатра.

Я не шелохнулся.

Лёгкие шаги по бетонному полу. Скрип отодвигаемого кресла. А потом, так что я не уловил точного мгновения, когда он приблизился, — рука на моей талии.

Это был парень в сером платье. Он вернулся один.

Он стоял рядом со мной и смотрел с любопытством, в котором не было ни тени робости или колебания. Он рассматривал меня с тем прямым вниманием, которое бывает у людей, уже не нуждающихся в оправданиях тому, чего хотят. Его глаза опустились к моему члену — всё ещё во рту у седого мужчины — и он облизнул губы. Потом, не говоря ни слова, поднял платье до пояса, опустился на колени передо мной рядом с другим и стал ждать своей очереди.

Седой выпустил меня изо рта и сделал парню знак. Они оба устроились: старший снова принялся сосать мне яйца, по одному, а молодой взял мой член целиком в рот и начал сосать с техникой, которой другой мог бы только позавидовать. Оба работали одновременно, каждый со своей стороны, а я пытался удержать равновесие, побелевшими костяшками вцепившись в спинку кресла. Парень сосал жадно, заглатывая до основания, а когда я толкал ему в шею, чтобы войти глубже, он открывал горло и пропускал меня. Старший вылизывал мне яйца, поднимал языком по промежности, снова искал мой зад. Это было слишком. Это было ровно столько слишком, сколько нужно.

Мне пришлось их остановить.

Я выпрямился, перевёл дыхание и жестом показал парню перейти к другому мужику. Мне нужно было несколько секунд, если я не хотел кончить прямо там. Я взял их, стоя в темноте этого маленького зала, наблюдая, как молодой вытаскивает у седого член толще, чем можно было бы предположить по офисной одежде, и берёт его в рот, пока на экране мелькают изображения для трёх спин, которые на них не смотрят, а звуки зала делают своё: записанные стоны и настоящие стоны смешиваются в спертом воздухе.

Когда я немного пришёл в себя, я наклонился к молодому. Поднял ему платье сзади, провёл рукой по ягодицам — кожа была мягкая, гладко выбритая, тёплая — и понял, что он смазан, влажный, готовый. Он подготовился ещё до входа. Теперь это было видно вблизи, без прежней дистанции. То, что угадывалось издалека, не рассказывало всей истории: у него был член больше, чем можно было бы предположить по его худой фигуре, изогнутый вверх, и от него исходил чистый, тёплый запах человека, который заранее подумал о том, что его будут нюхать. Я заставил седого на минуту отпустить его и опустился на колени сзади. Я медленно провёл языком по жопе, вдавливая его внутрь, и он выгнул спину, издав острый стон, который был первым по-настоящему человеческим звуком, что я услышал от него за всю ночь. Потом я повернулся и взялся за него ртом, беря его изогнутый член от основания, загоняя его глубоко в рот, и не торопился, пока парень тяжело дышал, запутав пальцы в моих волосах.

Потом мы снова поменялись. Парень вернулся ко мне; я — к другому мужчине. Седой заставил меня нагнуться между его ног и направлял мой рот на свой член, задавая ритм рукой на затылке. Так мы и менялись довольно долго, без спешки, без разговоров, следуя ритму, который втроём нашли сами, не нуждаясь в том, чтобы его оговаривать. В какой-то момент парень встал на четвереньки на двух креслах, платье задрано до спины, жопа раскрыта и выставлена, а седой устроился сзади и медленно вошёл в него до упора. Я видел, как член старшего входит и выходит из этой молодой жопы, блестящей от слюны и смазки, пока парень стонал в спинку кресла с открытым ртом. Я подошёл спереди и предложил ему свой. Молодой без колебаний раскрыл губы и сосал меня в такт толчкам другого, давясь каждый раз, когда седой входил глубже. Зал был совершенно пуст, кроме нас. Снаружи район жил своей ночью.

Когда я понял, что больше не выдержу, я отстранился. Я остался стоять, опираясь рукой на соседнее кресло, медленно дыша, с тяжёлым, пульсирующим, налитым членом, готовым вот-вот сорваться. Парень посмотрел на меня с вопросом в глазах, рот всё ещё открытый и блестящий. Я покачал головой. Отступил на шаг и сам взялся за него быстро и жёстко, позволив финалу прийти самому, без компании, стоя в полумраке. Я кончил несколькими длинными струями, которые упали на чулки с подвязками и на переднее кресло, и на секунду остался дрожать, с членом, всё ещё капающим у меня в руке.

Финал был тихим и без драмы. Я слышал, как седой низко зарычал сзади у парня и кончил внутрь; видел, как молодой закрыл глаза и тоже кончил на кресло, даже не трогая себя, только от члена, который был внутри. Я вытерся платком, что лежал у меня в кармане, снова аккуратно оделся — сначала рубашка, потом брюки поверх стрингов и мокрых чулок, которые я не снял, — и перед уходом кивнул им обоим. Не то чтобы это был какой-то особый жест, но это было то, что было.

Снаружи ночь пахла мокрым асфальтом. Пока я был внутри, прошёл дождь.

***

Я не возвращался в тот кинотеатр несколько месяцев. Не потому, что о чём-то сожалел, а потому, что некоторые ночи лучше работают как воспоминание, чем как привычка. Та была именно такой.

Парня в сером платье я больше никогда не видел. Седого мужчину — тоже.

Иногда, когда я прохожу по улицам, похожим на ту — улицам с узкими дверями, резиновыми занавесками и вывесками, которые не называют вещи своими именами, — я вспоминаю, как тот мужчина смотрел на меня, когда я спустил брюки и показал, что на мне надето. В его выражении не было удивления. В нём было узнавание. Будто он уже видел ровно это, ровно в этом месте, и точно знал, что это значит.

Не знаю, говорит ли это что-то обо мне или о нём. Наверное, говорит о нас обоих.