Прозвище, которое скрывало то, что я чувствовал к своему напарнику
То, что я сейчас расскажу, было на самом деле. Это произошло с одним парнем с работы, и я до сих пор толком не понимаю, как всё дошло до этого, потому что до того дня я жил с мыслью, что это не про меня.
Началось всё максимально по-идиотски. Один из тех переписочных закидонов в конце смены, когда башка уже расплавлена и ты шутишь любую хрень, лишь бы не думать о том, что ещё впереди. Я отправил ему тупой стикер — кота с высунутым языком, — а он ответил мне чем-то ещё более откровенным. Я заржал, ответил ещё похабнее. Так мы провели неделю, обмениваясь пошлостями, как будто сигаретами.
Потом стикеры сменились гифками. Гифки — фразами. Однажды ночью он прислал мне картинку: на коленях стоит парень, и ему хуй входит прямо до глотки, а он написал: «так бы я хотел тебя видеть, Раздевалка». Я три минуты отвечал. Три вечных минуты, с дубиной, стоящей под столом, и дыханием, собранным целиком в большом пальце. Я ответил ему «ахаха» и смайлом, который одновременно ничего не значил и значил всё.
У меня есть девушка. Мы вместе почти четыре года. Живём в квартире в нашем районе: две комнаты, кошка по имени Мия и удобная пятничная рутина с пиццей и фильмами. Я никогда не смотрел на другого мужчину так, как смотрел на него. Если честно, меня и женщины за пределами этого тоже не слишком цепляли. Только он. Дамиан, мой сменщик, тот, кто подливал мне мате ближе к вечеру и смеялся широким ртом, который я начал изучать против воли, представляя, как он раскроется, чтобы плюнуть мне на головку хера, прежде чем проглотить его целиком.
Однажды ночью появилось прозвище. Всё из-за видео, которое он мне прислал: двое парней ебутся у шкафчиков в раздевалке, и вдруг вваливается подсобник и застаёт их врасплох. Один вбивает в другого с животной жестокостью, у того, кто принимает, лицо расплющено о металл, а рот открыт, он стонет как шлюха. Мы ржали в чате до усрачки. С тех пор мы начали называть друг друга «Раздевалка». «Доброе утро, Раздевалка». «Как ночь, Раздевалка». Каждый раз, когда он печатал это слово, у меня буквально слюни текли, серьёзно, как у собаки Павлова, только наоборот.
Так с людьми не поступают, думал я.
Но всё равно отвечал.
Фантазии начали занимать у меня всю голову. Я не хотел его ебать. Я хотел встать на колени и отсосать ему. Хотел чувствовать вес на языке, хотел, чтобы он засунул мне до упора, пока дыхание не собьётся и из глаз не потекут слёзы, хотел проглотить всё, что он сможет мне дать, и вылизать последнюю каплю кончиком языка. Я представлял его не слишком большим, но белым, с проступающими толстыми венами, одним из тех хуёв молодого пацана, которые будто нарисованы специально: розовая головка, вся мокрая, тяжёлые яйца, полные молока, ожидают, пока я возьму его ртом. Я дрочил на эту картинку почти каждую ночь: сжимал член кулаком, плевал в ладонь, чтобы скользил лучше, воображал, что это его рот поднимает и опускает меня. Моя девушка спала рядом, тихо дыша, а я уходил в ванную с телефоном на беззвучном, без уведомлений, просматривая чаты, которые сохранил в папке, куда она никогда не заглянет. Я дрочил, глядя на стикер с парнем на коленях, пока не кончал в руку, а потом слизывал это. Да, я слизывал. Я хотел привыкнуть ко вкусу, на случай, если день всё-таки настанет.
***
Потом нам сменили график. Его перевели на утро, меня оставили на вечер, и чаты сами собой начали сдуваться. Три недели — ничего. Потом одно «всё норм, Раздевалка?» в воскресенье в одиннадцать вечера, которое никто из нас не подхватил. Я решил, что всё закончилось, и какое-то время благодарил вселенную за то, что она сняла с меня это ёбаное искушение. Ещё какое-то время меня накрывала странная тоска, как когда сериал обрывают в середине сезона.
Но это не закончилось.
Был сентябрьский четверг. Я был один дома, потому что моя девушка уехала на три дня в деревню к своей матери. Кошка свернулась калачиком на спинке дивана. Я запёк миланесу в духовке и смотрел какую-то ерунду по телеку, когда телефон завибрировал на журнальном столике.
«Раздевалка, ты там?»
Я застыл, уставившись в экран. Прочитал дважды. Потом трижды. Почувствовал, как тело меняет температуру, как при слишком быстром спуске в лифте.
«Я тут, Раздевалка. А ты?»
Он долго не отвечал. Я видел, как точки появляются и исчезают дважды, будто он сомневался между двумя ответами. Когда его сообщение наконец пришло, оно было таким длинным, что мне пришлось прокрутить экран, чтобы дочитать.
Он написал, что задержался на сверхурочных на складе, что согласился остаться до часу ночи, потому что ему были нужны деньги на ремонт мотоцикла, а потом ему ещё сорок пять минут ехать домой и на следующий день снова вставать в семь. Спросил, как я, что делаю, всё ли ещё с той же девушкой. Я ответил, что да, что у нас всё хорошо, но сегодня я один, потому что она уехала в деревню.
Как только я нажал «отправить», я это почувствовал. По-настоящему почувствовал, не метафорически. Ток, который прошёл по позвоночнику, схватил меня за яйца, вбил кровь в хуй с такой силой, что меня почти испугало. Вены выступили, будто меня накачали насосом. Сердце билось в горло. И при всём этом я печатал одной рукой, потому что другая уже была в шортах, сжимала член, который капал предсеменем на ткань трусов.
«Если хочешь, приезжай ко мне, отсюда тебе потом будет ближе возвращаться завтра», — набрал я.
Отправил, не думая. Как только палец коснулся кнопки, мне захотелось отмотать назад. Что я сделал, что, чёрт возьми, я сделал.
Прошло тридцать секунд. Сорок. Экран погас. Я коснулся его, чтобы загорелся снова, будто это как-то ускорит ответ. Пятьдесят секунд. Целая минута.
«Сегодня ты берёшь шевелёночку, Раздевалка.»
Я прочитал это — и дыхание у меня оборвалось. Перечитал. Ещё раз перечитал. Бросил телефон себе на грудь и уставился в потолок, с рукой, всё ещё сжимающей хуй, и с сердцем, которое издавало звук, который сердце издавать не должно.
***
Через несколько секунд я снова взял телефон и написал ему адрес. Печатал по буквам, потому что пальцы дрожали и у меня сбивались ñ. Уточнил, в какую кнопку звонка нажать, сказал оставить шлем у двери, спросил, не хочет ли он чего-нибудь, когда приедет: пива, чего угодно. Он ответил, что да, пиво подойдёт.
«Я освобожусь в час, считай минут двадцать на мотоцикле.»
Я посмотрел на часы на стене. Было одиннадцать сорок.
Я не знал, что делать со своим телом. Встал с дивана, пошёл на кухню, налил себе стакан воды и снова сел. Потом снова встал. Пошёл в ванную. Посмотрел на себя в зеркало и попытался успокоиться, дышать, понять, что это, чёрт побери, сейчас произойдёт: глупость, о которой я буду жалеть всю оставшуюся жизнь, или нечто, что мне было нужно годами, просто я не решался это назвать.
Я принял душ. Трижды вымыл задницу, сунул туда палец с мылом, потом как следует всё смыл на всякий случай. Дважды почистил зубы. Надел чёрную футболку и шорты без трусов под ними. Приглушил свет в гостиной, словно это было свидание. Потом мне стало стыдно, и я снова включил всё. Потом снова приглушил. Десять минут ходил кругами по квартире, каждые тридцать секунд глядя на часы, с хуем, который то вставал, то опадал сам по себе от нервов.
В двенадцать сорок пять телефон снова завибрировал.
«Выходи, Раздевалка.»
В час десять зазвенел домофон. Этот звук прошил мне грудь. Кошка подняла голову, посмотрела на меня с выражением «ты что творишь?» и снова свернулась клубком на диване.
Я нажал кнопку, не сказав ни слова. Услышал шаги на лестнице — медленные, будто он тоже переводил дух между ступеньками. Когда я увидел его в дверях, со шлемом под мышкой, всё ещё в кожаной куртке и с волосами, придавленными шлемом, вся речь, которую я прокручивал в голове, рассыпалась в прах.
— Привет, Раздевалка, — сказал он.
Голос у него был ниже, чем в чате. В чате голос не слышен. Я не помнил, что в офисе он говорил таким низким голосом, словно что-то прятал.
— Привет, — ответил я, и мой голос прозвучал как у пятнадцатилетнего пацана.
Он вошёл. Я медленно закрыл за ним дверь. Предложил пиво, он согласился, поставил бутылку на стол, не открывая, и посмотрел на меня. Я стоял посреди гостиной, словно забыл, для чего вообще нужны ноги.
— Иди сюда, — сказал он.
Я подошёл.
Он взял меня за шею обеими руками, без спешки, и поцеловал меня первым мужским поцелуем в моей жизни. Это не был киношный поцелуй. Это был поцелуй человека, который знает, чего хочет, и устал ждать. Он прижал меня к стене в коридоре, засунул язык глубоко, до конца, прикусил нижнюю губу с такой спокойной уверенностью, что я весь распался. Я почувствовал его бугор у своего бедра, твёрдый в джинсах, и, не думая, опустил руку и сжал его через ткань. Он зарычал мне в рот, когда я до него дотронулся. Я сжал сильнее, почувствовал, как он двигается в штанах, как пульсирует, и у меня во рту сразу собралась слюна.
— Мы месяцами к этому шли, — пробормотал он мне в ухо.
— Да.
— Ты понимаешь, что хочешь сделать, да?
Я не ответил. Просто опустился, ничего не говоря. Встал на колени прямо там, у стены в коридоре, и когда начал расстёгивать ему ремень, он взял меня за волосы одной рукой. Не сильно. В самую меру. Ровно настолько, чтобы я понял: это не одолжение и не подарок — это я буду за этим охотиться.
Дрожащими пальцами я расстегнул пуговицу на его джинсах. Медленно спустил молнию, слыша каждый зубчик застёжки как обратный отсчёт. Под джинсами были чёрные боксеры, плотно сидящие, с выпирающим бугром и тёмным пятном на кончике, где уже намокло от предсемени. Я сначала прижался к этому лицом, прямо через ткань, и вдохнул. Пахло мужчиной, кожей, целым рабочим днём, горячим хером, который ждал меня. Я провёл языком по боксерам, чувствуя, как твёрдый бугор пульсирует у меня во рту, и он выдохнул длинно через нос и сильнее сжал мне волосы.
— Достань его, — сказал он тихо.
Я подцепил резинку боксера пальцами и стянул их рывком. И тут он выскочил мне в лицо, так близко, что ударил по щеке. Хуй Дамиана. Белый, с проступающими толстыми венами, розовая блестящая головка — точно таким я и представлял его месяцами. Чуть больше, чем я думал. Тяжёлые яйца, натянутые, свисающие, плотно прижатые к выбритой коже. Я смотрел на него две секунды, всего две, и почувствовал нервный смешок, который так и не поднялся из груди.
— Соси, — сказал он. — Всё.
Я взял его правой рукой у основания. Он был тяжёлый. Я провёл языком от яиц к головке, медленно, чувствуя, как под языком бьётся толстая нижняя вена. Кончиком обвёл залупу, собрал предсемя, которое уже выступало, и проглотил. На вкус он был солёный, чуть сладкий, вкус чего-то, что я хотел попробовать годами, сам не зная этого. Я открыл рот и взял его в рот.
В первый раз он вошёл до половины. Я остановился там, почувствовал, как он горячий и твёрдый у меня на языке, и начал двигать головой вверх-вниз. Он выдохнул: «ух, твою мать», — и у меня сразу свело бёдра, потому что мой хуй уже капал в шорты. Я схватил его яйца другой рукой, размял их, почувствовал, как они сжимаются у него под телом. Я опустил рот ещё чуть ниже и поперхнулся. Закашлялся, глаза наполнились слезами, слюна потянулась тонкой нитью из уголка губ.
— Спокойно, Раздевалка, — сказал он и большим пальцем вытер мне мокрую щёку. — Медленно.
Я попробовал снова. Подышал носом, расслабил горло и на этот раз опустился почти до основания. Нос упёрся в лобок, и я задержался там на несколько секунд, с хуем, проходящим через моё горло, чувствуя, как он пульсирует внутри. Когда я поднялся, чтобы вдохнуть, между ртом и головкой повисла длинная нитка слюны. Он посмотрел на неё и издал тихий рык.
— Вот так, вот так, как шлюха, — сказал он. — Смотри на меня, пока сосёшь.
Я поднял глаза и посмотрел на него. Рот у него был открыт, дыхание сбивалось, волосы прилипли ко лбу. Одной рукой он держал меня за волосы и задавал ритм, поднимая и опуская мою голову с той скоростью, которая была нужна ему. Я перестал сопротивляться и просто оставил рот открытым, как пустышка, чтобы он мог использовать его как захочет. И он использовал. Начал вбивать мою голову в хуй, всё глубже, всё быстрее, а я захлёбывался, и слюна стекала мне по подбородку, и мне было плевать на всё.
Свободной рукой я расстегнул шорты и взялся за себя. Он был мокрый, настолько, что рука сама по себе скользила. Я начал дрочить, пока он ебал мне рот. Каждый раз, когда он входил до конца, я сжимал кулак на своём хую ещё сильнее.
— Ты меня так заставишь кончить, — сказал он.
Я крикнул «да» с полным ртом. Что-то вроде «ммжмм», и это завибрировало у него на хую, заставив его дёрнуться назад. Он вытащился, тяжело дыша, с членом, весь покрытым слюной, свисающим на уровне моего лица.
— Пока нет, — сказал он. — Встань.
Я встал. Колени дрожали. Он одним рывком сорвал с меня футболку и толкнул меня к стене в коридоре. Сдёрнул шорты одним движением и схватил меня за хуй рукой, сжал сверху вниз один раз, чувствуя, насколько я мокрый.
— Смотри, какой ты у меня, — пробормотал он.
Он развернул меня к стене. Прижал моё лицо к холодной штукатурке, а я подал ему зад, сам выгибая спину, словно тело уже знало, что нужно делать, и не спрашивало разрешения у головы. Я почувствовал, как его пальцы раздвигают мои ягодицы, а потом горячий плевок падает прямо туда, в дырку. Он размазал его двумя пальцами, ввёл один внутрь, и всё моё тело задрожало.
— Ты никогда ничего себе не засовывал, да? — спросил он.
— Нет, — сказал я в стену.
— Сейчас узнаешь.
Он ввёл второй палец. Сначала жгло, меня всего сжало, а он подождал. Пошевелил пальцами внутри меня, медленно, будто что-то искал, пока не нашёл точку, от которой у меня вырвался стон, в котором я сам себя не узнал. Он тихо рассмеялся мне в ухо.
— Вот она.
Он вынул пальцы. Я почувствовал, как головка его хера прижалась к дырке, он ещё раз сплюнул, чтобы скользило, и толкнул. Головка вошла резко, и я заорал в стену — глухо, укусив себя за руку, чтобы не разбудить весь дом. Он замер там, с одной только головкой внутри, дыша мне в затылок.
— Дыши, — сказал он мне.
Я вдохнул. Расслабился. И когда расслабился, он протолкнул ещё немного. Потом ещё. Пока я не почувствовал, как его яйца прижались к моей заднице, и не понял, что он весь во мне. Хуй Дамиана, целиком, в моей заднице, первый хуй в моей жизни.
Он начал двигаться. Сначала медленно, почти полностью вынимая и снова медленно входя. Потом быстрее. Потом он вцепился мне в бёдра обеими руками и начал ебать меня о стену с такой силой, что рядом на стене задрожал висевший у нас кадр. Я распластывал лицо о штукатурку, рот был открыт, слюна текла, а он насаживал меня снова и снова, выходя и входя, ударяя моими яйцами о свои с каждым толчком.
— Шлюха, — сказал он мне на ухо. — Шлюха Раздевалка.
— Да, — выдохнул я. — Да.
Он схватил меня за хуй сзади, пока продолжал ебать. Начал дрочить мне в такт толчкам, сжимая всю ладонь, и я почувствовал, как дрожь поднимается от яиц меньше чем за минуту.
— Я сейчас кончу, — сказал я.
— Давай, давай, кончай для меня.
Я кончил о стену. Струи и струи спермы по штукатурке, ноги тряслись, а его хуй внутри у меня сжимался задницей, пока я кончал. Он низко зарычал, когда почувствовал, как я сжимаю его внутри, сделал ещё два, три толчка, потом вогнал себя до упора и залил меня. Я почувствовал каждый горячий удар спермы внутри — один за другим, — пока он кусал меня за плечо и впивался ногтями в бедро.
Несколько секунд мы стояли так: он на мне, хуй внутри, оба дышим как лошади. Потом он медленно вышел, и я почувствовал, как тёплая сперма стекает мне по задней стороне бедра.
Я развернулся. Посмотрел на него. У него хуй всё ещё был твёрдый, блестел от спермы и слюны, а на лице была усталая улыбка. Ничего не сказав ему, я снова опустился на колени и взял его в рот. Вылизал его дочиста, проглотив всё, что осталось, до последней капли. Он смотрел на меня сверху, с открытым ртом.
— Ёб твою мать, Раздевалка, — пробормотал он.
Что было потом, Раздевалка, я расскажу медленно. Я расскажу это так медленно, что, когда ты будешь читать, ты почувствуешь всё заново. Но сначала мне нужно, чтобы вы сказали, хотите ли продолжения. Я до сих пор клянусь, что это правда. И если ты дочитал до сюда, Раздевалка, пришли мне поцелуй на кончик, когда будешь читать это — как в ту ночь.