Друг моей жены пришёл, когда уже было поздно

Белесый свет холодильника озарил лицо Андреса, когда он открыл бутылку газировки. Холодная, тёмная, пузырящаяся. Он вернулся в гостиную, волоча ноги, молча сопоставляя то, что только что услышал, со своей собственной историей, пытаясь найти ту самую трещину, через которую у него ускользнула Камила.

Матео ждал его в кресле, с бокалом хайбол в руке и зажжённой сигаретой между пальцами. Мелкий дождь без конца бил по стеклянным стенам террасы, своим монотонным позвякиванием регулируя температуру той неловкой зари.

—Поздравляю — сказал Андрес, наполняя свой стакан, не наливая гостю —. Какие же красивые бывают начала романа. Интенсивность открытий, эта почти шипучая связь, когда двое решают, в унисон, строить что-то новое.

Матео улыбнулся, оценив иронию, но делая вид, что не уловил её.

—Вот именно так и живётся, мужик. Влечение, разговор, который тебя захватывает, простой жест, от которого у тебя раскрывается грудь. И кажется, будто ты нашёл всё заново.

—А невинные, которые ждут нормальности, — ответил Андрес спокойным голосом, но с тяжёлыми глазами — в итоге слишком поздно понимаем, что перемены произошли из-за того, что мы не контролировали.

—Похоже, вы скатываетесь в вечные штампы, а это ошибка. Я не собирался ранить её, Ренату. Всё просто случилось. Вам следовало бы знать это лучше, чем кому-либо: с Камилой на той вечеринке произошло то же самое.

—Ничуть. Вспышка страсти — это не то же самое, что влюблённость. Между ней и мной был долгий процесс, трудное завоевание. И уверяю вас, Матео, дело было не в везении. Воля. Когда человек связан обязательствами, уважение — это броня, защищающая обещанное. Любовь — красная нить, которая привязывает тебя на расстоянии и не даёт упасть в ошибку.

—Я восхищаюсь вашим самообладанием, Андрес. Но иногда давление ощущения, что мы другие, что мы исключены, толкает нас принимать возможности, которых мы не искали. Не раз я хотел поговорить об этом с Ренатой, но её убеждения мне не позволили.

—Вот в чём суть — сказал Андрес —. Прежде чем решить нас предать, ни вы, ни Камила о нас не подумали. Вот что подло.

Матео закурил ещё одну сигарету и позволил дыму переплестись с ароматом сладкой вишни, который Андрес только что разбудил, набив трубку. В открытое окно ворвался влажный порыв, растревожив страницы, лежавшие на прямоугольных часах на стойке. Андрес бросил на них косой взгляд и вернулся к разговору.

—Слушайте, Андрес, — сказал Матео, понижая голос. — У меня вопрос. Если бы завтра у вас был шанс, зная, что она сделала вчера, вы бы всё ещё дали ей шанс вернуться?

—Не знаю. Если бы опоздание было всего на несколько часов и в глазах у неё было бы честное раскаяние, может быть. Но если она задержится на дни, у её лица появится иное выражение. И, зная, что она уже не та, я бы вернул её туда, откуда она пришла. Или пусть остаётся; она всё равно так же хозяйка в этом доме, как и я. Ушёл бы я.

Тяжёлое молчание опустилось между ними. Мелкий дождь не прекращался. Андрес вперил взгляд в огонь камина, где оранжевый уголёк упорно отказывался гаснуть.

—Очень хреновое чувство, правда? — сказал Матео, выдыхая дым. — Когда твой мир останавливается, а мир остальных продолжает вращаться.

—Охрененная задница. Как будто земля проваливается, а ты всё падаешь и падаешь, не видя дна. И ищешь причины, объяснения мотивам, которые не понимаешь. Если у меня всё было здесь, рядом со мной.

***

Андрес сделал длинный глоток и устроился в кресле, готовый рассказать то, что хранил месяцами.

—Когда я расстался с Камилой ради учёбы и работы, у меня была только одна мысль: вернуться уже кем-то важным. Дать ей лучшее будущее. Жизнь рядом со мной, если бы она захотела. Я уехал в Букарамангу с желанием учиться. И там я познакомился с Лусией. Мы учились на одном факультете. У нас был короткий, но яркий роман, но я понял, что слишком сильно скучаю по Камиле, по её выходкам, по нашим маленьким ссорам. Лусия перестала быть моей любовницей и стала отличной подругой. Это она подтолкнула меня вернуться.

—Лусия? Та женщина на ресепшене ресторана, где мы виделись на прошлой неделе?

—Она самая. Всегда была рядом. Любит меня по-своему, честно и безусловно.

—Мужик, у всех нас есть ангел-хранитель — улыбнулся Матео, помешивая лёд в стакане. — И что же случилось потом?

—Я вернулся, когда закончился второй семестр. Навестил её, поговорил с её родителями, мы с друзьями выбирались на вечеринки. И от разговора к разговору она рассказывала мне вещи, не глядя на меня. Один профессор из Школы авиации всё время ей поддакивал, объяснял наедине технические вопросы. Камила перепутала благодарность с искренней любовью и клюнула на крючок.

Матео поднял указательный палец, приложил его к губам, вытянул левую руку к хозяину и выдохнул дым.

—Только не говорите мне, что этот профессор опередил вас.

—Что вы едите, что так угадываете? Именно так.

—Чёрт! И что вы сделали, когда узнали?

—Проглотил. Продолжил учёбу, работу, свои цели. Если она избегала смотреть мне прямо в глаза, это означало, что я был ей так же важен или даже важнее того профессора. Я позволил ей прожить свой роман. Продолжал слушать её, не давил. Советы продаю, а себе дать не могу.

—И сработало?

Андрес поднял взгляд, и в его голубых глазах блеснула искра сдержанной ярости. Воспоминание жгло его изнутри. Он попытался заглушить это сладким вкусом газировки.

—И да, и нет. Она просила моего мнения обо всём, кроме единственного важного. Я советовал ей беречь себя. Не открывать двери, если она не уверена.

—Чтó-о?

—С опозданием в три месяца она мне в этом призналась. Через тридцать дней я носился как бешеный по административным офисам, разыскивая того тройного ублюдка. В конце июня этот засранец уволился и уехал в Соединённые Штаты, якобы улучшать английский. Он всё это устроил. Оставил её с носом.

—Ей пришлось прерывать беременность?

—Дон Роберто, мой тесть, был очень болен. Его положили с острой сердечной недостаточностью. Ни донья Марта, ни её сестра Каролина не знали, что у Камилы был роман в школе. Только Даниэла, младшая, знала о скрытой связи. Чтобы не ухудшать состояние старика и не вызывать истерику у матери, я поговорил с Камилой и предложил взять всё на себя. Всё.

—Так... мальчик не ваш сын?

—Томас, может, и не моей крови, но он моей сути. Он мой сын по праву.

Матео замолчал. Он прижал окурок к пепельнице, поворачивая его, душа остатки. Правда резко ударила ему в лицо.

—Вот это да, мужик. Такого я не ожидал. Вы взвалили на себя огромный груз, и я вас уважаю. Но... вы ведь не думаете теперь, что приняли поспешное решение? Ведь Камила в тот момент вас не любила. Была только первая тяга.

—Именно, в этом и был наш спор. Сначала она была против, потому что, по её словам, я не должен тратить свою жизнь впустую. Я ответил ей тем же аргументом, который она сама требует сейчас — с прошлой ночи, а может, и много месяцев. Время, Матео. Время, чтобы посвятить себя ей, и целая жизнь вместе, чтобы влюбиться.

***

Матео воспользовался паузой, чтобы подойти к морозильнику и достать три кубика льда. С другой стороны стойки он взболтал стакан и снова перевёл взгляд на Андреса, который уже был где-то совсем в другом месте.

—Мы поженились в первой нотариальной конторе здесь, в Чиа. Скромная церемония. Праздник на ферме моего деда. Идея медового месяца принадлежала моему старшему брату и Каролине: они достали нам номер в отеле в Санта-Марте.

—Отличный выбор, мужик. Город с солью и крепостными стенами — это как раз то, что нужно паре, чтобы скрепить свою любовь.

—Та ночь в Санта-Марте встретила нас тёплой тяжестью старых портов после краткого ливня. Каменные улицы отражали янтарный свет фонарей, будто весь город шептал нам тайны других любовей. Мы шли, держась за руки, по центру, окружённые сладким ароматом бугенвиллей, вьющихся по колониальным балконам. Я только и думал о том, как бы поскорее утащить её в отель.

Матео кивнул, не перебивая. В его чёрных глазах блестело любопытство.

—Издалека до нас доносились барабаны. Древние ритмы проникали под белую юбку Камилы и оттуда, словно по осмосу, под кожу. Она потащила меня танцевать. С каждой нотой, с каждым поворотом, с каждой моей лаской, соскальзывавшей ниже с её талии, она всё больше загоралась. Пока одна моя рука не зашла слишком далеко, за дозволенное, и не отдёрнула нас обратно друг от друга.

—Ха! Снова появилась прежняя Камила, та гнедая кобылица, что сбила вас с ног на пятнадцатилетии?

—Она доказала мне свою злость потухшим взглядом, но тут же смех снова зажёг в них огонь. И мне не понадобилось никакого другого компаса, чтобы понять, куда мои руки не должны были скользнуть без её согласия, хотя я уже жадно хотел языком попробовать каждую пору её тёмной кожи.

—Продолжайте, мужик, продолжайте.

—Мы поделили арепу с яйцом в ларьке на углу, смеясь так, будто роскошь заключалась в том, что мы были такими подельниками. Под небом, раскинувшимся как чёрное шёлковое покрывало с блёстками, я понял, насколько она важна для моей жизни. Потом, сидя у крепостных стен, с Карибским морем, тянущимся до горизонта, слова стали лишними. Хватило прикосновения её пальцев и безмолвного зова её глаз, чтобы я поцеловал её ещё более страстно, чем в первый раз, не боясь отказа. Шорох моря о камни был моим немым сообщником.

—А ночь?

Андрес криво улыбнулся, трубка была зажата у него между зубами.

—В ту ночь я понял, что иногда любовь лучше всего говорить тихо, а на простынях она становится возвышенной, когда желания читаются между шёпотом и хриплым дыханием. Когда я стоял на коленях между её ног, даже не обязательно чтобы тела были уже переплетены. Частное святилище должно было подождать другую ночь.

Андрес утонул в воспоминании. Он видел, как Камила пытается свернуться, поджать ноги, спрятать в объятиях то, что едва осмеливалась чувствовать. И всё же её розовая, набухшая интимность не отрывалась от опытного рта её мужа. Прикус за сустав указательного пальца, чтобы сдержать стоны. Пока она, побеждённая, с прерывистым дыханием не выговорила каждую гласную своего признания:

«Ааай, благословенный Иисусик, что это я чувствую? Продолжай так, моно. Ещё три оргазма — и я пошлю всё к чёрту и без памяти в тебя влюблюсь».

—Да ну нахер, мужик! — засмеялся Матео из кухни —. Так всё свелось к оральному сексу?

—Наш медовый месяц был холодным. Моя репутация бабника вызвала лёд в постели, в брачную ночь и в последующие. А стыд из-за её беременности в первые месяцы встал между нами. Пока однажды, через два или три месяца после родов, это не случилось в ванной. Под душем. Она попросила помощи. Между скользким мылом и шампунем, щипавшим ей глаза, я сказал: «Ты тут со всем этим, а я внизу даже не позавтракал?». Она расхохоталась. И я воспользовался моментом. Это был переломный пункт.

—За вас, — молча поднял бокал Матео —. Вам удалось приручить её недоверие.

—После этого всё только усилилось. Голодные, жаждущие исследовать друг друга. Мы закончили учёбу, появилась наша дочь Валентина. Может быть, именно эта пауза и запустила поиск новых вызовов. Камила тогда мне не солгала. Она сказала, что нам нужно решиться на авантюру. Я согласился.

—Что вы имеете в виду под авантюрой?

Андрес, не отрывая взгляда от наполовину открытого семейного портрета на сейфе, подбирал слова.

—Эту всё более растущую страстную спонтанность. Разве это не очевидно?

Матео приподнял бровь и сузил чёрные глаза.

—Ну, она прямолинейная, откровенная и властная, да?

Внезапное молчание оказалось достаточным, чтобы гость угадал нахмуренный лоб хозяина.

—За то короткое время, что я её знаю, и после всего, что вы мне рассказали, я представляю, что она вела себя так, как умеет Камила, которую я знаю. Она ведь такая, правда?

Андрес не ответил. Снаружи мелкий дождь продолжал отсчитывать зарю. Страницы, лежавшие на прямоугольных часах, терпеливо ждали, когда он снова решится их открыть. А Матео из кухни смотрел на него с медлительностью того, кто ещё не закончил собирать урожай с того, за чем пришёл.

Камила в ту же ночь в Санта-Марте загнала его в угол в номере, едва он закрыл дверь. Никакой киношной нежности, никакой стыдливости молодожёнов: был голод. Сначала она сорвала с него рубашку, нетерпеливо дёргая за пуговицы и впиваясь в него взглядом, будто ей нужно было убедиться, что он и правда всё ещё здесь, целый, для неё. Андрес поднял руки, забавляясь, а она укусила его за ключицу с такой силой, что оставила обожжённый след.

—Не строй из себя святого — прошептала она ему на ухо, толкая к кровати —. Иди сюда. Хочу увидеть твоё лицо, когда ты осмелишься по-настоящему прикоснуться ко мне.

Он ответил короткой улыбкой и обнял её за талию. На Камиле было лёгкое платье, ещё тёплое после прогулки, а под ним почти ничего. Миниатюрный лифчик едва сдерживал тяжесть её грудей, а линия бёдер вырисовывалась дерзко мягко, и у Андреса от этого заходилась кровь. Он посадил её спиной на край матраса и рывком задрал юбку, без церемоний. Ноги Камилы разошлись сами, покорные и вызывающие одновременно, словно она предлагала ему именно то наказание, которое они оба всё откладывали.

—Вот так, — сказала она, дыша всё чаще —. Трогай меня тут. Не осторожно. Ниже.

Андрес сунул руку между её бёдер и обнаружил влажное тепло, промочившее нижнее бельё. Стон, вырвавшийся у Камилы, был коротким, хриплым, непристойным. Он отодвинул ткань ровно настолько, чтобы видеть её близко: киска уже блестела, раскрытая и чувствительная, набухшая от желания, а влага стекала по основанию бедра. Он на секунду замер, глотая слюну, прежде чем наклониться и провести языком по самому напряжённому складку, вкушая её с отчаянием, которое даже не попытался скрыть.

Камила откинула голову назад и вцепилась ему в плечи.

—Да, сукин ты сын... вот так, вот так... соси меня жёстко.

Он повиновался без пауз, раздвигая ей губы ртом, облизывая снизу вверх, вводя язык туда, где она дрожала сильнее всего. Каждый раз, когда он надавливал сильнее, Камила сжимала ему затылок и вжимала свою киску ему в лицо, требуя ещё. У неё дрожали бёдра. У неё дрожал голос. У неё дрожало всё тело с почти агрессивной жаждой. Андрес довёл её до первого оргазма языком, чувствуя, как у него твердеют пальцы в её волосах и как у неё вырывается обрывистый, грязный, бесстыдный стон.

—Не останавливайся — задыхаясь, сказала она, всё ещё содрогаясь —. Не оставляй меня дышать пока.

Потом он полностью раздел её, стягивая влажную ткань по ногам. Камила приподнялась ровно настолько, чтобы с отчаянием стащить с него брюки, и когда она достала его член, то взяла его обеими руками без страха, смакуя размер, тепло, пульсирующую твёрдость, бьющуюся как запертое животное. Она провела головкой по губам, по шее, по груди и взяла его в рот с такой жадностью, что Андресу пришлось закрыть глаза.

—Вот так, — прорычал он —. Отсоси как следует. Всего.

Камила отсасывала ему без всякой деликатности, с длинным языком и открытым горлом, чередуя глубокие сосательные движения с быстрыми ударами щёк и языка. Иногда она смотрела на него вызывающе, словно хотела заставить его выдержать её взгляд, пока она вела его к краю. Андрес на мгновение придержал ей голову, не толкая, лишь направляя ритм, и когда почувствовал, как яйца напряглись от чистого нетерпения, поднял её и мягко швырнул на кровать.

Тогда он встал между её ног.

—Скажи, если хочешь именно так, — пробормотал он.

—Хочу тебя целиком — ответила она и раздвинула ноги ещё шире —. Сразу.

Он вошёл в неё сначала медленно, но не из нежности, а чтобы смаковать её. Кончик члена раздвинул киску горячим сопротивлением, а потом всё сразу поддалось, проглотив его с влажным, непристойным звуком, заполнившим комнату. Камила прикусила нижнюю губу, потом вонзила ногти ему в спину, когда он вошёл глубже, до самого конца. Андрес на секунду замер, чувствуя, как её целиком обхватывает его, как она сжимает его член изнутри сладким давлением, почти заставляющим его кончить с первого же толчка.

—Вставляй, — сказала она хриплым голосом —. Не стой, как дурак, и не смотри на меня.

Он начал трахать её ровным ритмом, таз в таз, входя всё глубже и глубже. Кровать скрипела с каждым взмахом. Груди Камилы подпрыгивали без стыда в такт толчкам, и он опустил руку, сжал их, ущипнул соски, пока она не выгнулась и не издала приглушённый вскрик. Потом он подхватил её ногу под коленом и закинул себе на плечо, чтобы раскрыть её шире, чтобы входить в неё с ещё большей яростью, а она в ответ поднимала зад, искала его, направляла жесткими, властными, непристойными движениями.

—Вот так, моно — застонала она —. Дай мне глубже. Хочу чувствовать тебя до горла.

Андрес не отказывал ей ни в чём. Он взял её за талию, разбивал ритм резкими, звериными толчками, и Камила снова начала кончать, сжимая его такими сильными спазмами, что на каждом ударе у него вырывался рык. Лицо её полностью изменилось: закрытые глаза, открытый рот, сбитое дыхание, груди, покрасневшие от собственных рук. Он наклонился, чтобы поцеловать ей рот, продолжая трахать, и поцелуй был таким же грязным, как и всё остальное: слюна, зубы, смешавшиеся стоны, язык Камилы, подталкивающий ему вкус её собственного возбуждения.

—Ты меня с ума сводишь, — сказала она, дрожа под ним —. Продолжай. Не останавливайся сейчас.

Тогда Андрес положил её набок, слегка согнул её над собой и вошёл сзади, видя, как у неё напрягается и проваливается задница с каждым ударом. Звук соприкосновения кожи о кожу был чистым безумием. Камила оперлась одной рукой о изголовье, а другой — между ног, лаская себя, пока он наполнял её сзади, глубже, тяжелее, доводя до всхлипов от удовольствия. Он наклонился и укусил её за плечо, уткнувшись лицом в её шею, вдыхая этот тёплый запах — секса, соли и уже разбитых жаром духов.

—Вот так мне нравится, — сказал он ей на ухо —. Чтобы ты не прикидывалась со мной приличной.

—Никогда, — ответила она, сильнее сжимая его член своей киской —. Никогда с тобой.

Камила в конце концов кончила с низким, срывающимся криком, вцепившись в простыню так, будто от этого зависела её жизнь. Андрес почти сразу последовал за ней, чувствуя, как спазм поднимается от яиц к спине, и прежде чем окончательно потеряться, он удержал её за бёдра и залил её горячей, густой струёй, вбивая сперму внутрь, пока она продолжала дрожать и смеяться одновременно — измученная, удовлетворённая, непобедимая. Они ещё какое-то время лежали, тяжело дыша, вспотевшие, липкие, всё ещё соединённые, пока она не погладила его щёку дерзкой нежностью и не прошептала:

—Вот теперь да. Ты уже выиграл войну.

Потом, однако, время продолжало просить у них ещё. В той же комнате, уже глубокой ночью, они не ограничились одним разом. Камила уселась на него верхом и оседлала его медленно, направляя член рукой, пока опускалась сантиметр за сантиметром, глядя на лицо Андреса со смесью вызова и голода. Она попросила его не говорить, только держать её, дать ей использовать его как ей вздумается. Он подчинился и взял её за бёдра, задавая ритм снизу, когда она начала подпрыгивать всё быстрее, с уже разорванной юбкой и волосами, прилипшими к вспотевшей шее. Было слышно её дыхание, её ногти, царапавшие ему грудь, влажный звук их тел, без остановки сходящихся друг с другом. Камила кончила на нём, конвульсивно содрогаясь, а он удержал её, пока не смог опустить голову и по очереди сосать её твёрдые соски — один, потом другой — возвращая ей дыхание ртом.

Позже, в ванной, с паром, запотевшим зеркало, и водой, стекающей по их спинам, они снова переплелись. Камила опёрлась руками о кафельную стену, раздвинула ноги и попросила его войти ещё раз, теперь медленнее, чтобы чувствовать, как он выходит и входит, наполняя её до тех пор, пока она не начинала дрожать. Андрес удерживал её за талию и бил её киску сзади длинными, звучными толчками, пока она не взглянула в зеркало и не увидела себя чистой потребностью — с покрасневшим лицом, открытым ртом, потерянным взглядом. Она трогала себя сама, он накрыл её руку своей, и оба снова кончили, задыхаясь у запотевшего стекла, смеясь так, будто стыда не существует.

И когда они наконец замолчали, Андрес понял, что это было не просто разрядкой медового месяца. Это был первый раз, когда Камила перестала его взвешивать, перестала не доверять, перестала прятать желание под гордостью. Она уступила из чистого удовольствия, да, но ещё и потому, что хотела впустить его в свою жизнь с той же силой, с какой хотела его внутри тела. С тех пор кровать перестала быть границей и стала открытым полем: Камила просила у него рот, член, руки, задницу — иногда, если момент и её дерзость совпадали с настроением, — а Андрес научился читать каждый её вдох как приказ. Они чередовали нежность и жестокость, ласку и разврат, домашнее и животное.

—Что вы имеете в виду под авантюрой? — снова спросил Матео, всё ещё с этим неприятным любопытством в голосе, которое не давало ему покоя.

Андрес не сразу ответил. Снаружи мелкий дождь продолжал отсчитывать зарю. Страницы, лежавшие на прямоугольных часах, терпеливо ждали, когда он снова решится их открыть. А Матео из кухни смотрел на него с медлительностью того, кто ещё не закончил собирать урожай с того, за чем пришёл.

—Что она попросила меня не обращаться с ней всегда одинаково, — наконец сказал Андрес, не отрывая взгляда от уголька в камине —. Что иногда ей хотелось, чтобы я брал её жёстко, прижимал к стене, заставлял замолкать с полным ртом. Что ей нравилось ощущать давление моих рук на шее, сбитое дыхание, ту самую боль перед наслаждением. Что ей мало одной любви; ей нужен был и голод.

Матео не ответил. Он сделал последнюю затяжку и медленно выпустил дым вверх, будто измеряя точную дистанцию между признанием и катастрофой.