Мужчина с фермы, из-за которого я забыла о своём обещании

Я приехала на ферму моих дядюшки и тётушки августовским вечером, с Диего, спавшим на заднем сиденье, и с сердцем куда более лёгким, чем я ожидала. Роберто, мой муж, должен был приехать через несколько дней: у него был проект, который нужно было закрыть с важным клиентом, и раньше он вырваться не мог. Я приехала заранее с ребёнком.

Ферма находилась на окраине маленького посёлка, почти в двух часах от города. Ни связи, ни кабельного телевидения, ничего из того, чего в моей жизни было слишком много. Дядя и тётя встретили нас накрытым столом и своей обычной радостью.

Меня зовут Валентина. Мне тридцать четыре, тёмно-каштановые волосы, рост метр шестьдесят. Я занимаюсь пилатесом три раза в неделю, потому что мне нравится, как на мне сидит одежда, и потому что это помогает мне прочищать голову. Я не из тех женщин, что ищут приключений. Никогда такой не была.

Диего, мой сын одиннадцати лет, продержался без экранов два дня, прежде чем официально объявить, что ему скучно. Без вай-фая, без планшета, без школьных друзей. Только ферма, лошади и тишина, которая ему была невыносима.

Именно дядя Эрнесто предложил, чтобы он научился ездить верхом. — Тут есть мужчина, который хорошо учит, — сказал он. — Завтра я ему позвоню.

Этим мужчиной был Фермин.

Я его таким себе не представляла. Когда дядя представил его в конюшнях, я ожидала деревенского мужика из тех, что бывают всегда: постарше, загрубевшего, немногословного. Фермину было под сорок с лишним, он был высоким, с широкими руками человека, работающего под солнцем, но в том, как он держался, было что-то, что совсем не укладывалось в этот образ. Он двигался медленно. Говорил, глядя в глаза.

А когда он посмотрел на меня, это был взгляд сверху вниз, без всякой спешки, словно он оценивал нечто, ещё не решив, интересно ли оно ему.

В тот день на мне было цветастое платье, не особенно короткое и не в обтяжку, но сидело оно на мне хорошо. Я почувствовала себя осмотренной так, что даже не знала, как это назвать.

— Вы, должно быть, мама, — сказал он, скорее проверяя, чем спрашивая.

— Валентина, — ответила я, чуть суховато.

— Фермин, — сказал он, и больше ничего не добавил.

Следующие дни я проводила, наблюдая за уроками из-за ограды круглого загона, с кофе в руке и глазами на Диего, который удивительно быстро начинал чувствовать себя увереннее на лошади. Фермин был терпелив с мальчиком. Не кричал, не раздражался. Спокойно поправлял, показывая пальцем, подправляя положение его рук на поводьях.

И время от времени поднимал взгляд на меня.

Мне это не нравилось. Или нравилось слишком сильно, а это было ещё хуже.

В четверг Роберто позвонил с городского телефона в офисе — единственный способ связи без сигнала — и сказал, что ему понадобится ещё неделя. Дело оказалось сложнее, чем ожидалось.

— Мы же говорили, что ты приедешь на день рождения моего дяди, — сказала я.

— Знаю. Прости, Валентина.

— Ладно. Приезжай, когда сможешь, — я повесила трубку.

Ладно не было. Я уже десять дней была одна на ферме с сыном и родственниками, с бесполезным телефоном и ощущением дистанции от своей обычной жизни, неприятным и одновременно странно облегчительным.

***

Прошла неделя с половиной, когда дядя попросил Фермина съездить со мной в посёлок. Мне нужно было сделать звонки и купить кое-что; путь был слишком длинным, чтобы ехать одной.

Мне не хотелось ехать с ним. Его манера смотреть на меня нервировала меня таким образом, который я предпочитала не разбирать.

Но я поехала.

Дорога была долгой. Первые двадцать минут мы оба молчали. Он вёл машину без спешки, одной рукой на руле, второй опершись на открытое окно. Снаружи в салон входил горячий воздух и шевелил его рубашку.

Первым заговорил он.

— Как давно вы сюда не приезжали?

— Три года, — ответила я.

— Видно, что вам здесь нравится.

— Почему видно?

— Потому что вы раньше не просили приехать, — сказал он, и в его голосе было что-то, что могло бы сойти за юмор, хотя он не улыбнулся.

В посёлке я сделала свои звонки. Роберто был занят, рассеян, разговор вышел коротким. Мы немного поругались, без особого желания, и я повесила трубку раньше, чем сказала бы что-нибудь, о чём потом пожалела бы.

На обратном пути Фермин спросил, всё ли со мной в порядке. Я сказала, что да. Он не стал настаивать, но начал говорить о другом: о ферме, о лошади, которую купил год назад, о грозе, что затопила главную дорогу и оставила их отрезанными на три дня. Он умел рассказывать. У него была та редкая способность, когда истории не требуют украшательств, чтобы захватить.

Я и не заметила, как начала смеяться.

***

В последующие дни между нами что-то улеглось. Первоначальная неловкость отступала, и на её месте появилось что-то более удобное, хоть и не менее опасное. Мы сталкивались в конюшнях, иногда пересекались по дороге на кухню, а по вечерам сидели на крыльце, пока Диего играл с собаками фермы.

Мы разговаривали. О пустяках, но разговаривали.

Я знала, что происходит. Я не наивна. Я знала, что он смотрит на меня определённым образом, что я отвечаю на его вопросы дольше, чем нужно, что ищу его присутствие без настоящей причины. Я это знала и всё равно твердилa себе, что это безобидно, что это просто разговор, что ничего не будет.

Ночь дня рождения моего дяди пришла так, как приходят важные ночи: слишком быстро.

Я надела платье, которое лежало в чемодане, почти не задумываясь. Цвет вина, по фигуре, с разрезом сбоку до колена и вырезом, не чрезмерным, но заметным. Я купила его на распродаже и так и не надевала. Я не делала этого по какой-то особой причине. Или так я себе сказала.

Когда я спустилась во двор, украшенный огоньками и длинными скатертями, Фермин стоял у стены возле входа с бокалом в руке. Он посмотрел на меня. Ничего не сказал.

Праздник был небольшим, оживлённым, с кумбией на фоне и запахом жареного мяса, висевшим в тёплом ночном воздухе. Мои дядя и тётя танцевали. Диего рано уснул, вымотанный после стольких часов с лошадьми. Патрисия, моя кузина, вложила мне в руку бокал текилы, прежде чем я успела отказаться.

— Только один, — сказала я.

— Конечно, — ответила она, и уже наливала второй.

Я танцевала с дядей, с дальним кузеном, с Патрисией. Отказала двум мужчинам, которых знала недостаточно хорошо. Когда Фермин подошёл и протянул мне руку с той же неизменной спокойной уверенностью, я уже была навеселе, и текила сгладила края всего.

— Только пару песен, — сказала я.

Он танцевал медленно. Держал меня за талию крепко, но без резкости. Я чувствовала тепло его ладони сквозь ткань платья. Когда музыка стала тише, он чуть придвинулся, и я не отстранилась. Его ноги касались моих. Его грудь была очень близко к моему лицу. И ещё что-то: я почувствовала у бедра твёрдый бугор его члена, напряжённый сквозь брюки. Он не стал прятать это. Медленно прижался им ко мне, словно хотел, чтобы я это как следует заметила, и когда я подняла лицо, его глаза уже ждали меня.

Это ошибка, подумала я. Я прекрасно понимаю, что это ошибка.

И я продолжила танцевать, чуть раздвинула бёдра, чтобы его нога вошла между моих, почувствовала, как через трусики трётся клитор, и прикусила губу, чтобы никто не заметил, что я уже мокрая.

***

Когда закончилась последняя песня, я сказала, что устала. Что иду спать.

— Я провожу вас внутрь, — сказал он.

Мы шли молча по внутреннему коридору дома. Когда дошли до двери моей комнаты, я остановилась. Он тоже.

Слов не было. Он мягко взял меня за руку, словно спрашивая, и я её не убрала. Он повёл меня ещё на две двери дальше, в комнату, где спал он. Внутри единственный свет исходил от маленькой лампы на тумбочке.

— Я замужем, — сказала я. Это была правда и одновременно самая бесполезная вещь, которую я могла сказать в тот момент.

— Знаю, — ответил он. — И вы мокрая. Я заметил, когда мы танцевали.

Мне стало жарко в лице. Я не ответила. Он приблизился и поцеловал меня.

Это не был поспешный поцелуй. Он был медленным, его ладони лежали на моём лице, а я закрыла глаза и не остановила его. Я почувствовала, как внутри меня что-то ослабевает, что тянулось неделями. Его язык вошёл мне в рот без спешки, двигаясь с тем же спокойствием, с каким он делал всё, и я приоткрыла губы, впуская его глубже. Пока он меня целовал, его руки скользнули по моим бокам, нашли молнию платья у меня на спине и одним медленным рывком расстегнули её. Ткань упала на пол почти неслышно.

Я осталась перед ним в трусиках и лифчике, уже сбитая дыханием. Фермин отступил на шаг, чтобы посмотреть на меня. Он не сказал ничего красивого, не бросил ни одного слащавого комплимента. Провёл языком по губам и опустил руку к ширинке, чтобы поправить член, который стоял твёрдым бугром под тканью.

— Идём, — сказал он.

Я подошла. Он расстегнул мне лифчик и бросил его на пол. Мои соски уже были твёрдыми, сжатыми, торчали к нему. Он наклонился и взял один в рот, слегка прикусив, потянул зубами, пока из меня не вырвался тихий вскрик. Другой рукой он сжал мне вторую грудь, грубо её разминая. Это было не то мягкое, уважительное прикосновение, к которому я привыкла с Роберто. Фермин мял меня так, словно точно знал, что у него в руках, и не собирался притворяться.

Он просунул руку мне в трусики. Его пальцы нашли мою насквозь мокрую киску, и он впервые за весь вечер улыбнулся.

— Ты вся течёшь, Валентина.

— Заткнись, — сказала я, но голос сорвался.

Он ввёл в меня два пальца до самого конца и медленно ими двигал. Большим пальцем он нашёл клитор и начал кружить, надавливая ровно настолько, насколько нужно. Я раздвинула ноги шире, прижимаясь к его телу, и схватила его за запястье, чтобы он не переставал делать то, что делал.

— Вот так, вот так, — прошептала я, не заметив, что говорю вслух.

— Тебе так нравится, замужняя? — сказал он мне на ухо. — Так жёстко ты просишь у своего мужа?

Я не ответила. Не могла. Он дрочил меня пальцами с такой точностью, что у меня дрожали колени, и когда я почувствовала, что уже вот-вот кончу, он резко вытащил пальцы и сунул их мне в рот.

— Соси.

Я сосала. На вкус это была я сама. Я обсосала их до конца, глядя ему в глаза, пока он другой рукой расстёгивал брюки.

Он уложил меня на кровать. Медленно стянул мои кружевные трусики, спуская их по бёдрам до щиколоток, и бросил на пол. Потом обеими руками раздвинул мне ноги, упираясь в мои колени, чтобы раскрыть их до конца, и опустил голову между моих бёдер.

Он знал, что делает. Языком он работал медленно, выверенно: сначала по краям, облизывая по одному внешние губы моей киски, потом глубже, чтобы вылизать всю влажность, потом поднимаясь к клитору и медленно посасывая его, зажимая губами и отпуская, не давая мне дойти до конца. Когда чувствовал, что я близко, отстранялся и вылизывал внутреннюю сторону бёдер, пока дыхание не выравнивалось, и начинал снова. Он ебал меня ртом намеренно, растягивая удовольствие, пока я не стала умолять.

— Фермин, пожалуйста, не останавливай меня больше.

— Проси как следует.

— Заставь меня кончить, — сказала я, и слово прозвучало у меня во рту чужим. — Пожалуйста. Заставь меня кончить.

Он ввёл три пальца и загнул подушечки вверх, нащупывая во мне точку, от которой всё перед глазами поплыло, продолжая сосать мой клитор. Мои бёдра сами начали двигаться ему в лицо. Сначала мои руки нашли простыню, потом его голову, и я прижала его к себе сильнее, сомкнув бёдра вокруг его шеи.

Когда я кончила, мне пришлось прикусить руку, чтобы не закричать. Меня всю затрясло, из меня брызнул поток влаги ему в рот, и я дрожала, как мне показалось, целую вечность.

Он выпрямился, провёл тыльной стороной ладони по мокрому подбородку и без спешки снял с себя одежду. Когда он спустил трусы, у меня вырвался звук: член у него был большой, толстый, очень твёрдый, с уже блестящей головкой. Он посмотрел на меня.

— Уверена?

Для такого вопроса было уже слишком поздно. Я кивнула.

— Скажи.

— Да. Оттрахай меня.

Он забрался на кровать, снова раздвинул мне ноги и устроился между ними. Он тёр головкой члена о мою киску, вверх и вниз, пропитывая его моими соками. Несколько раз провёл им по клитору, прежде чем начать прижимать его к входу.

Он вошёл медленно, сантиметр за сантиметром. Я выдохнула воздух, который сама не заметила, как держала. Он был выше меня, и от этого угол был другим, глубже. Я чувствовала себя раскрытой так, как, кажется, никогда раньше не чувствовала. Когда он дошёл до самого конца, на мгновение замер, глядя на меня, и я закрыла глаза, потому что не могла вынести, что он увидит моё лицо в этот момент.

— Смотри на меня, — сказал он. — Смотри на меня, пока я тебя трахаю.

Я открыла глаза. Он начал двигаться. Ритм постепенно нарастал: сначала длинные, медленные толчки, почти полностью выходя, прежде чем снова погрузиться до упора, потом быстрее, короче, жёстче. Каждый раз, когда он вонзал его до конца, с моих губ срывался звук, который я не узнавала как свой. Он держал меня за бёдра, поднимал их, раздвигал ещё шире. Кровать скрипела под нами.

— Вот так тебе нравится, — задыхался он. — Молчала три недели, а теперь смотри, как ты его у меня выпрашиваешь.

— Заткнись, — сказала я, стиснув зубы. — Заткнись и продолжай.

Он улыбнулся и вошёл ещё сильнее. Наклонился и взял мои соски в рот, не прекращая двигаться. Я вонзила ногти ему в спину. Я вся была в поту, и он тоже, и запах секса заполнил всю комнату.

Он поменял меня в позе. Взял за бёдра и перевернул. Я оказалась лицом вниз, с руками на матрасе и разведёнными коленями, задницей, поднятой к нему. Он поправил мои ягодицы обеими руками, устроился сзади и вошёл одним толчком, из-за которого я закричала в подушку. Отсюда доступ был полным. Он погружался до конца каждый раз, и я кусала подушку, заглушая звуки, которые иначе долетели бы до коридора.

— Какая у тебя тугая киска, замужняя, — прорычал он у меня за спиной, хватая меня за волосы и запрокидывая мне голову назад.

Он вбивал его в меня обеими руками, вытаскивая до самой головки и снова загоняя целиком. Звук его бёдер, шлёпающих по моим ягодицам, был влажным, непристойным. Он наклонился над моей спиной и укусил меня за плечо, не прекращая толкаться.

— Скажи, что тебе нравится.

— Мне нравится, — пробормотала я в подушку.

— Громче.

— Мне нравится, Фермин, мне нравится, как ты меня трахаешь.

Он шлёпнул меня по заднице. Не сильно, но отчётливо. Потом ещё раз. Я выгнулась к нему сильнее, подставляя ему зад, и почувствовала, что второй оргазм поднимается откуда-то изнутри. Я начала непроизвольно сжимать его внутри, и он это заметил.

— Кончай ещё раз. Кончай с моим членом внутри.

Он опустил руку мне к киске и нашёл клитор, продолжая вбиваться сзади. Двумя пальцами он быстро водил по кругу, нажимая, и меньше чем через минуту оргазм пронзил меня целиком. У меня ослабли руки, я упала лицом в матрас, а он продолжал трахать меня, пока я дрожала и издавала звуки, которыми не управляла.

— Я сейчас кончу, — задыхался он. — Куда?

— Снаружи, — сказала я, утопив голос в подушке. — Снаружи, пожалуйста.

Он ускорился. Его пальцы впились мне в бёдра. Я услышала его сбитое дыхание, низкое рычание, и когда мне показалось, что он вот-вот выйдет, он вонзился до конца и замер там.

Я почувствовала тепло его спермы внутри себя и закрыла глаза. Первые толчки вышли густыми, горячими, один за другим, подгоняемые короткими движениями, выдавливавшими из него последнюю каплю. Это заставило меня кончить в третий раз, хотя я не хотела, чтобы это случилось. Я сжалась вокруг него, а он продолжал медленно входить в меня членом, до самого конца, до самого конца, пока ему уже не осталось ничего.

Когда он вытащил его, я почувствовала, как сперма стекает по внутренней стороне моих бёдер. Тёплая, густая лужица, смешанная с моими собственными соками.

— Я просила тебя этого не делать, — сказала я, когда перевела дыхание.

— Знаю. Прости, — ответил он, и по голосу не было похоже, что он особенно раскаивается.

Он растянулся рядом со мной, положив руку мне на бедро, тяжело дыша. Я посмотрела на его всё ещё твёрдый, блестящий член и на секунду подумала забраться на него сверху и выдоить его ещё раз. Но я встала. Одевалась молча, с его спермой, всё ещё стекавшей внутри меня, и вернулась в свою комнату. Я приняла холодный душ и долго стояла под струёй, наблюдая, как вода смывает между моих ног то, что он оставил во мне, а вина и воспоминание боролись у меня в груди.

***

На следующее утро тётя Грасиела ждала меня на кухне.

Сначала она ни о чём не спрашивала. Поставила кофе на стол и села напротив.

— Вчера ночью я пошла искать тебя, — сказала она. — Тебя не было в комнате.

Я не ответила.

— Валентина. Я видела, как ты ушла с ним.

Я молчала. Кофе парил у меня в руках, и я смотрела в чашку так, будто там должен был быть ответ.

— Я никому ничего не скажу, — сказала Грасиела голосом не осуждающим, а тревожным. — Но тебе лучше было быть осторожнее.

— Да, тётя, — солгала я.

С того дня я держалась от Фермина на расстоянии. Здоровалась, когда иначе было нельзя, наблюдала за уроками Диего издалека и после окончания сразу уходила. Он, похоже, понимал. Смотрел на меня теперь иначе: с чем-то, что могло быть разочарованием, или просто принятием.

Роберто приехал четыре дня спустя. Я представила его моим родственникам, он играл с Диего в загоне, спал рядом со мной в кровати. Я смотрела, как он говорит, и думала о вещах, о которых не должна была думать.

Через неделю мы вернулись в город.

***

Первые признаки появились в конце сентября.

Утром у меня болела грудь. Меня не покидала усталость, и сон не помогал. Однажды днём, без всякой видимой причины, меня вырвало после обеда.

Я пошла к гинекологу, ничего не сказав Роберто.

Беременна. Семь недель.

Я вышла из кабинета с бумажкой в руке и двадцать минут сидела в машине, глядя на руль. Семь недель. Семь недель назад я была на ферме. Семь недель назад Роберто ещё не приехал.

В ту ночь я устроила особенный ужин, зажгла свечи и взобралась на Роберто в кровати с решимостью, которую он не ставил под вопрос. Я медленно скакала на нём, позволила ему кончить во мне так, как он не делал уже несколько месяцев, а потом ещё долго оставалась сверху, чтобы убедиться, что ничего не вытечет. Через несколько дней я сообщила ему новость.

Он расплакался. От счастья, конечно. Он обнял меня так крепко, что мне пришлось закрыть глаза.

— Нас будет трое, — сказал он.

— Да, — ответила я, и ложь поселилась где-то у меня в груди, где живёт до сих пор.

Сейчас у меня четыре месяца. Живот уже начинает округляться. Роберто по ночам разговаривает с пупком, взволнованный, уверенный в том, в чём не следовало быть уверенным. И я позволяю ему. Не знаю, что ещё я могла бы сделать.

Иногда, когда я одна, я вспоминаю ту ночь в комнате Фермина. Тишину, простыни, его вес на мне, то, как он раздвигал мне ноги без спроса, то, как вгонял его до самого конца, глядя мне в глаза. Я помню это не только с виной, хотя вина тоже есть. Я помню это с какой-то странной ясностью, словно тот момент был реальнее многих других в моей правильной, упорядоченной жизни. Иногда, когда Роберто спит, я просовываю руку под простыню и трогаю себя, думая о нём, и кончаю молча, стиснув зубы, чтобы кровать не зашевелилась.

Я больше ничего о нём не узнала.

И всё же его последствие я ношу в себе.