Пациентка из 214-й попросила меня закрыть дверь

Это случилось на прошлой неделе, и я до сих пор никому об этом не рассказал. Пишу сюда, потому что мне нужно это из себя выпустить, и потому что если сказать это вслух, звучит слишком невероятно, чтобы быть правдой.

Я работаю медбратом в частной клинике, в отделении эстетической хирургии. Работа спокойная по сравнению с другими отделениями: пациенты приходят здоровыми, оперируются по собственному желанию и уходят через два-три дня. Почти никто по-настоящему не болен. Тем утром у меня была дневная смена, отделение почти пустое, и делать было почти нечего.

Накануне поступила женщина по имени Каролина. Ей было за тридцать, хотя у неё была та красота, по которой возраст толком не угадаешь. Блондинка, очень светлая кожа, полные губы, которые она, должно быть, когда-то уже подправляла, и ноги, которым, казалось, не было конца. Я принимал её, записывал данные, объяснял распорядок и готовил к операционной. В тот день ей делали замену грудных имплантов.

— После операции сильно болеть будет? — спросила она, пока я ставил катетер.

— Немного в первые часы, — ответил я. — Для этого мы и есть.

Она улыбнулась мне так, что тогда я не понял, как это читать. Я списал это на волнение.

***

На следующий день, уже после операции, она жаловалась, что левая грудь болит заметно сильнее правой. На ней была компрессионная повязка, так что я дал ей дополнительную дозу обезболивающего и передал, чтобы её хирург зашёл и осмотрел её.

Хирург, который её оперировал, не пользовался в клинике лучшей репутацией. Если честно, у него не было даже нормальной репутации. И он снова это доказал, когда развернул повязку, чтобы проверить рану.

То, что я увидел, нельзя было назвать аккуратной работой. Грудь получилась несимметричной, а разрезы были слишком заметны — гораздо заметнее, чем бывает, когда человек знает, что делает. Каролина тревожно посмотрела на это в зеркало и спросила, нормально ли это. Он сказал, что всё идеально, что это просто отёк, надел ей поддерживающий спортивный бюстгальтер и ушёл почти не глядя на неё.

Я продолжил обычную смену. Раздавал лекарства, проверял ещё двух пациентов, заполнял бланки. Обычное утро.

***

Через два часа Каролина вышла в коридор в пижаме и искала меня взглядом. Она была бледная и заметно нервничала.

— Можешь на минутку зайти в палату? — тихо спросила она. — Я хотела задать тебе один вопрос и не хочу снова беспокоить врача.

— Конечно, пойдём, — ответил я.

Я проводил её. Мы вошли, и едва я переступил порог, она закрыла дверь за мной. Я не придал этому значения: многие предпочитают уединение, когда речь идёт о теле. Я подумал, что она спросит про шов, про швы, про то, когда сможет вернуться домой.

Она на секунду зашла в ванную и попросила меня подождать. Когда вышла, она сняла верх пижамы и осталась без бюстгальтера. Вот они и были — её две груди, ещё опухшие после операции, со свежими следами разрезов и розовыми, крупными сосками, стоящими торчком несмотря на повязку.

Я застыл у двери, не зная, куда деть взгляд.

— Как думаешь, они нормально выглядят? — спросила она. — Мне кажется, левый сосок ниже, чем другой.

— Не переживай, — сказал я, стараясь говорить профессионально. — Грудь ещё очень опухшая. Это нормально в первые дни.

— Но всё заживёт нормально? Скажи честно.

— Да, всё будет хорошо. Когда спадёт отёк сверху, сосок сам встанет на место. Это вопрос времени.

— А ты думаешь, вот здесь очень опухло?

Прежде чем я успел ответить, она взяла мою руку и положила её на верхнюю часть груди. Сделала это медленно, глядя мне в глаза.

Я осторожно прощупал это место, как сделал бы любой специалист, и подтвердил, что там действительно довольно напряжённо. Тогда она переместила мою руку. Перевела её на другую грудь, но на этот раз не дала коснуться только верха: она прижала мою ладонь ко всей груди, раскрытой, и удержала её своей рукой. Я почувствовал, как твёрдый сосок вонзается мне прямо в середину ладони.

— И эта тоже опухла? — спросила она, не отпуская меня.

Здесь происходит что-то явно не из области медицинской консультации.

Отекать в этот момент начал уже я. Я почувствовал, как под халатом напрягся мой член, упираясь вперёд в ткань, и понял: если не пошевелюсь, это станет заметно. И стало. Свободной рукой она будто невзначай коснулась моих брюк, а потом уже совсем не «будто»: сжала выпуклость сверху вниз, измеряя то, что было у меня под ней, и улыбнулась, когда убедилась, что у меня всё уже встало камнем.

— В этой комнате опухло не только у меня, — сказала она и начала ласкать мой член через ткань всей ладонью, сжимая кулак вокруг него.

Моя рука всё ещё лежала у неё на груди. Я машинально ущипнул сосок, чуть-чуть, и она выдохнула длинно и глубоко, окончательно разжигая меня. Мне следовало убрать руку, следовало отступить, открыть дверь, придумать любую отговорку. Вместо этого я стоял не шевелясь, позволяя ей трогать себя, чувствуя, как ситуация полностью выходит у меня из-под контроля.

Она просунула пальцы под пояс моих брюк и под боксеры одним движением. Сначала взяла мой член на воздухе, обхватила его кулаком и начала медленно водить туда-сюда, сдирая с головки уже влажную кожу. Потом опустилась к яйцам и с такой нежностью сжала их, что я закрыл глаза и прикусил губу. Не помню, когда в последний раз что-то настолько простое заводило меня так сильно.

— А ты и такие неотложки обслуживаешь? — шепнула она, почти смеясь, продолжая дрочить мне, засунув руку глубоко в штаны.

Я ей не ответил. Я схватил её за волосы на затылке, притянул к себе и поцеловал. Эти полные губы, на которые я искоса смотрел со вчерашнего дня, вблизи оказались ещё лучше — мягкие и тёплые, без малейшего сомнения раскрывающиеся под моими. Я засунул ей язык до самого конца, а другой рукой продолжал сжимать её здоровую грудь, стараясь не задеть разрез, чувствуя, как сосок между моими пальцами становится всё твёрже и твёрже.

— Вытащи его, — прошептала она мне в рот. — Вытащи сейчас, хочу на него посмотреть.

Я стянул брюки и боксеры до середины бедра. Член выскочил наружу, твёрдый, с блестящей головкой. Каролина опустила взгляд и прикусила нижнюю губу — ту самую, полную, которую она подправляла, — и, не отрывая от него глаз, начала медленно дрочить мне, полной рукой, сжимая каждый раз, когда доходила до головки.

— Какой он у тебя вкусный, — сказала она, и это был первый раз, когда я услышал такое от женщины: без прикрас, так, будто она комментировала погоду.

***

Не отпуская её гривы, я повёл её вниз. Каролина послушно опустилась, словно всё это было задумано с самого начала, а может, и правда было. Она встала передо мной на колени, на холодный пол палаты, с грудями напоказ и видимыми швами, и посмотрела на меня снизу вверх приоткрытым ртом, прежде чем начать.

Она высунула язык и медленно облизала мой член — от основания до головки, всей плоскостью языка вдоль нижней вены. Повторила это три, четыре раза, не отрывая от меня взгляда, пока мой член не заблестел от слюны. Потом опустилась к яйцам, взяла их в рот по одному, пососала, втянув щёки, и снова поднялась, обвивая головку языком.

— Засовывай, — сказала она, глядя на меня снизу, с открытым ртом и высунутым языком. — Засовывай весь.

Я положил ей руку на затылок и медленно толкнул вперёд. Полные губы сомкнулись вокруг члена, и я почувствовал, как он входит в тёплую влажность её рта сантиметр за сантиметром. Она заглатывала его понемногу, без рвотных позывов, пока головка не коснулась задней стенки горла. На секунду она задержалась так, с носом, прижатым к моему животу, а потом отстранилась, сильно посасывая, с втянутыми щеками и слюной, стекающей по подбородку.

Мне пришлось упереться рукой в стену. Другая всё ещё путалась в её волосах. Каждый раз, когда она брала меня целиком до горла, у меня перехватывало дыхание, и приходилось стискивать зубы, чтобы не издать ни звука. В этом и была проблема: я был на работе, в свою смену, с дверью, которая была единственным, что отделяло меня от коридора, полного людей. Если бы кто-то вошёл, если бы кто-то хотя бы постучал, на моей карьере можно было бы ставить крест прямо на месте.

Это безумие. Мне нужно остановиться.

Я не остановился.

Каролина начала сосать с таким ритмом, который не оставлял сомнений: вверх-вниз, всей пастью, смыкая губы как тугое кольцо, выплёвывая слюну на головку каждые несколько движений, чтобы скользило лучше. Когда вынимала член изо рта, она дрочила мне рукой, одновременно облизывая яйца, а потом снова заглатывала его целиком одним движением. Она всё время смотрела на меня снизу, с глазами, полными воды, и улыбалась с моим членом во рту каждый раз, когда у меня вырывался стон.

Я снова схватил её за волосы, на этот раз обеими руками, и сам задал ритм. Я начал трахать ей рот. Входил и выходил с той скоростью, которую требовало моё тело, не щадя её, вгоняя член до самого конца каждый раз. Она выдерживала, не отстраняясь, позволяя использовать себя, с горлом, раскрывающимся навстречу мне, и смесью соплей и слюны, стекающей по подбородку и капающей на прооперированные груди.

— Вот так, трахай мне рот, — успела сказать она, когда я дал ей передохнуть на секунду. — Не сдерживайся.

Я продержался гораздо меньше, чем хотелось бы. Смесь риска, вынужденной тишины и вида её, стоящей на коленях с грудями напоказ и моим членом, исчезающим между этими полными губами, довела меня до предела за считаные минуты. Я почувствовал, как оргазм поднимается от яиц, как напрягается весь живот, и тихо предупредил её, стиснув зубы.

— Я кончаю, — простонал я. — Я кончаю тебе в рот.

Она не отстранилась. Наоборот: сильнее сжала губы вокруг члена и прижала язык к нижней стороне, ожидая. Первая волна ударила так резко, что у меня всё тело затряслось. Я излился ей в рот густыми порциями, одной за другой, удерживая её за затылок, чтобы она не отстранилась. Каролина часть проглотила, часть позволила вытечь из уголков губ, и продолжала сосать головку медленно, пока я не перестал кончать, слизывая последние капли языком.

Я осторожно отстранился, всё ещё чувствуя, как сердце колотится о рёбра, а член капает слюной и спермой. Каролина встала, на секунду зашла в ванную и вернулась, проводя тыльной стороной ладони по губам, спокойная, словно ничего из только что произошедшего не имело ни малейшего значения. Я краем глаза заметил белую ниточку, всё ещё блестевшую у неё в уголке рта, и она показала мне на неё, смеясь, прежде чем вытереть её пальцем и слизать.

***

Я как можно быстрее привёл себя в порядок и собрался уходить, с головокружением и смесью вины и возбуждения, с которыми не знал, как справиться. Но прежде чем я дошёл до двери, она остановила меня рукой за предплечье.

— Подожди, — сказала она. — Тебе придётся с этим что-то сделать.

Она показала на грудь. От всех движений повязка и повязочные материалы сместились и намокли. Она посмотрела на меня с полуулыбкой.

— Тебе ещё работать и менять мне перевязки. Не всё же будет только в удовольствие, да?

Я тихо усмехнулся, скорее от нервов, чем от чего-то ещё. Подошёл к перевязочному столику, взял стерильные марли, чистые повязки, физраствор и перчатки и снова вошёл, снова закрыв дверь. На этот раз я по-настоящему вымыл руки, надел перчатки и сосредоточился на том, что нужно было сделать.

Я аккуратно снял старые повязки, очистил область разрезов и убедился, что помимо отёка признаков инфекции или кровотечения нет. Затем по одной наложил новые, слегка прижимая края, чтобы они хорошо держались. Она всё время смотрела на меня с видом человека, которого всё это забавляет, ничего не говоря, следя за каждым движением моих рук с сосками, всё ещё твёрдыми после того, что мы только что делали.

— Ты куда аккуратнее врача, — заметила она.

— Это минимум, — ответил я, не поднимая глаз.

Я объяснил ей, что нужно будет отслеживать дома, как часто принимать лекарства, какие тревожные признаки требуют повторного обращения. Всё правильно, всё профессионально, будто руки, которые сейчас поправляли ей повязки, не были теми же руками, что пять минут назад схватили её за затылок, чтобы трахать ей рот.

— Спасибо за внимание, — сказала она, когда я закончил, сдерживая смех.

— Это моя работа, — ответил я и вышел в коридор, стараясь сделать вид, будто ничего не произошло, с вкусом её губ у себя на губах и ватными ногами.

***

Каролину выписали на следующий день. Она подписала бумаги, попрощалась со мной совершенно обычным рукопожатием в присутствии администратора и села в такси. Мы больше никогда не разговаривали.

Иногда я думаю о хирурге, который оставил ей эту работу недоделанной, и о том, что сам того не зная, именно он запустил всё это. Сделай он свою часть нормально, она бы никогда не вышла в коридор искать меня под предлогом, а я так и остался бы скучным медбратом утренней смены.

Я не горжусь тем, что сделал. Я знаю, что это было неправильно, что я перешёл черту, которую переходить нельзя, что я мог потерять работу и не только её. Но каждый раз, когда я прохожу мимо 214-й палаты и вижу её пустой, ожидающей следующего пациента, я не могу не вспомнить то утро, когда консультация по поводу шва закончилась тем, что недавно прооперированная пациентка стояла передо мной на коленях и глотала мою сперму, не пролив ни капли.