То, что двоюродная сестра моей жены призналась мне о тюрьме

Несколько месяцев назад я снова начал общаться с Лусией, двоюродной сестрой моей жены Даниэлы, с которой мы не разговаривали годами. Однажды она появилась вечером без предупреждения, с бутылкой вина и той своей чуть кривой улыбкой, которая у нее всегда была. Мы сели на террасе, моей жены дома не было, и между бокалами она постепенно начала откровенничать.

—Есть одна вещь, которую я скрывала годами, — сказала она в какой-то момент. — Не знаю, почему я собираюсь рассказать это именно тебе, но больше не могу.

Я сказал, что слушаю. Она налила мне еще и начала с самого начала.

Оказалось, что много лет назад, еще до того, как на сцене появился я, у Даниэлы был роман с неким Матео, братом подруги по школе. Матео в итоге сел в тюрьму из-за темной истории, в детали она вдаваться не стала, и оказался в психиатрическом отделении тюрьмы на юге. За ним круглосуточно присматривали, потому что поначалу решили, что он может навредить себе, хотя потом из этого ничего не вышло, и он стал просто еще одним заключенным.

Лусия давно знала одного из охранников того отделения, некоего Андреса, с которым у нее когда-то были кое-какие тайные встречи в пору, когда она была свободна. Андрес ее вспомнил и позвонил ей во вторник вечером. Сообщение было странным: Матео хотел увидеть Даниэлу и, заодно, Лусия могла бы возобновить то, что было между ними.

—Я не знала, говорить ли твоей жене, — призналась она мне. — Но я позвонила ей, и, к моему удивлению, она даже не колебалась. Мы назначили визит на следующее воскресенье.

Даниэла никогда мне об этом не рассказывала. Сразу скажу ясно: дальше — версия Лусии, слово в слово, с той странной честностью, какую дают только вино и усталость от слишком многих лет, прожитых с секретом на плечах.

***

—Мы приехали в тюрьму поздним утром, — сказала мне Лусия. — Там стояла огромная очередь женщин, все с пластиковыми пакетами, все с лицом человека, который годами делает одно и то же. Мы молча встали в очередь. Твоя жена была тише, чем когда-либо. На ней было свободное платье, под ним — леггинсы, и она почти не красилась. Я спросила, уверена ли она. Она посмотрела на меня и сказала, что да, что ей нужно наконец-то поставить точку.

—Досмотр был унизительным. Тебя трогают везде, заставляют открыть рот, разговаривают с тобой так, словно ты скотина. Мы вышли оттуда с дрожащими ногами. Андрес ждал нас после второго контроля. Нас оформили как посетительниц общего двора, так что технически мы пришли к другим заключенным. У него было меньше двух часов, чтобы провести нас в закрытое отделение и вывести до полуденного переклички.

—Мы быстро пошли вдоль стены, почти прижимаясь к ней. Андрес шел впереди, здороваясь со всеми, будто ничего не происходит. По дороге он сказал Даниэле, что у нее будет только час с Матео. Твоя жена молча кивнула. Думаю, она уже была мыслями где-то в другом месте. Я знаю ее с двенадцати лет и никогда не видела ее такой — с этим взглядом человека, который идет туда, откуда ему не хочется возвращаться.

—Мы добрались до более узкой галереи, где стояли две рядом расположенные камеры. Андрес открыл первую, и Даниэла вошла внутрь. Матео поднялся с койки. Они посмотрели друг на друга так, будто в мире больше никого не существовало, и в тот же миг я поняла, почему твоя жена вернулась в это место, хотя у нее в жизни было все.

—Андрес закрыл ту дверь и открыл соседнюю. Это была почти такая же камера, только меньше, с узкой кроватью и стулом напротив стеклянной панели, которая выходила в комнату Матео. Поляризованное зеркало — из тех, что видны только с одной стороны. И микрофон, который можно было включать и выключать выключателем на стене.

***

Лусия понизила голос, когда дошла до этого места. Я налил себе еще вина и дал ей продолжить.

—Когда я обернулась, они уже целовались. У Даниэлы руки были на шее у Матео, а он прижимал ее к себе так, будто ждал этого момента годами. Андрес подошел сзади и обнял меня за талию. Поцеловал меня в шею, ничего не говоря. Я подыграла. Не стану врать, я прекрасно понимала, зачем он пришел.

—Он сунул руки мне под блузку, поднял ее мне до плеч. Сжал мне грудь с той самой твердостью, которую я помнила еще с тех времен, когда мы были моложе. Сдернул с меня леггинсы и трусики одним рывком и заставил меня упереться в стекло. Оттуда было видно все. Даниэла уже была без майки. Грудь у нее была обнажена, а Матео ел ее так, будто месяцами только и делал, что представлял ее. Он медленно прикусывал ей соски, закрыв глаза, а она держала его голову обеими руками.

—Андрес опустился на колени позади меня и начал делать мне минет прямо так, у стекла. Это не было ни нежным касанием, ни тонкой лаской: он раздвинул мне ноги руками, вогнал лицо между бедер и вылизывал меня так, будто хотел вытянуть из меня стоны сразу. Я не могла перестать смотреть. Я видела, как Матео снимает с твоей жены белье, как она упирается в стену и разводит ноги чуть шире, чем нужно. Андрес спросил, хочу ли я слышать их. Я сказала, что да. Он щелкнул выключателем микрофона.

—Первым, что я услышала, было дыхание Даниэлы — быстрое, рваное. Потом голос Матео, который шептал ей что-то на ухо, чего я не разобрала, но что заставило ее тихо рассмеяться. Этот смех. Тот самый смех, от которого у меня в четырнадцать лет вставали дыбом волосы, когда мы вдвоем, в ее комнате, поняли, что существует нечто большее, чем школьные учебники.

—Андрес отвел меня к кровати и посадил на край. Он хотел, чтобы я сделала это ему. И я хотела это сделать, не буду врать. Пока я держала его член во рту, я не отрывала взгляда от стекла. Даниэла стояла на четвереньках, на кровати Матео, а он держал ее за бедра. Звук был зверский. Каждый раз, когда он врезался в нее, в микрофон отдавался глухой шлепок, трение кожи о кожу, влажное сопение обоих. А она стонала, уткнувшись ртом в простыни, с задницей высоко поднятой, без стыда предлагая себя.

—Андресу надоела эта поза, он уложил меня на спину и вошел между моих ног. Я попросила его подождать секунду, только чтобы посмотреть. У Даниэлы костяшки пальцев побелели от того, как сильно она сжимала одеяло. Она сказала Матео не останавливаться, что сейчас кончит. Он схватил ее еще крепче и начал вдалбливаться в нее так, будто ему было плевать на весь мир. Я чувствовала, как язык Андреса лижет мне клитор, настойчиво, и давление его пальцев, раздвигающих меня, пока он трахал меня ртом. Твоя жена кончила так, уткнувшись лицом в подушку, чтобы не закричать. Все ее тело напряглось, спина выгнулась, и это было как видеть, как она ломается беззвучно. Я кончила почти одновременно, с Андресом, все еще у меня между ног, и он глотал мои сбившиеся вздохи. Невозможно было не заразиться этим.

***

К этому моменту Лусия уже не смотрела на меня. Она смотрела в стену, словно снова оказалась в той камере, а не на моей террасе.

—После этого Андрес заставил меня оседлать его. Он сел на стул, напротив стекла, а я села сверху, отвернувшись спиной, чтобы продолжать видеть. Даниэла стояла на коленях перед Матео, делая ему минет. Она делала это так, будто от этого зависела ее жизнь. Заглатывала его до конца, до основания, потом медленно поднималась, глядя ему в глаза. Он держал ее голову обеими руками и говорил ей что-то, что плохо было слышно через микрофон. И то, что меня лишило дара речи: твоя жена подняла взгляд и улыбнулась ему. Ей было хорошо. Это не было подчинение. Это было соучастие. Это было счастливое, безвинное, бесстыдное отдание себя, и именно это потрясло меня сильнее всего.

—Андрес прошептал мне на ухо, что сейчас кончит. Я ускорилась, не знаю, из-за него или из-за всего, что видела. И тут мы услышали, как Матео сказал Даниэле то же самое. Она не отвела лица. Приняла все на себя — в рот, на щеки, на язык — и оставила рот приоткрытым, чтобы проглотить то, что падало. Я кончила во второй раз на этом стуле, не в силах даже дышать, а Андрес закончил во мне с глухим стоном у самой моей шеи. Я чувствовала жар его спермы, судороги, как он держал меня за талию, выливаясь до конца, пока я все еще смотрела в зеркало, как идиотка.

—Мы замерли на минуту. Я обняла его, сама не понимая зачем. Когда я снова посмотрела на стекло, Даниэла уже сидела на краю кровати, а Матео лежал на спине. Потом она придвинулась к нему, устроилась рядом, и они снова начали целоваться. Медленно. Без спешки. С языком, со слюной, с руками в волосах и пальцами, сжимающими ягодицы. Как два человека, которые действительно знают друг друга.

—Андрес снова потащил меня к кровати. Он лег на меня сверху, поцеловал мне грудь, засунул пальцы. Я чувствовала, что внутри меня уже не помещается ни капли, и все равно продолжала хотеть еще. Он раздвинул меня шире, заставил встать на четвереньки на матрасе, вошел в меня сзади и держал меня за бедра, чтобы подчеркнуть каждый толчок. Потом мы услышали через микрофон голос Матео, который просил твою жену снова встать на четвереньки. Он сказал ей, что собирается с ней сделать, что-то, что я сейчас не хочу повторять вслух. Но она рассмеялась — снова этот смех — и ответила ему фразой, которая врезалась мне в память: «Ты же знаешь, что со мной ты — из тех, кто обслуживает три раза».

—Андрес и я переглянулись. Мы оба встали перед стеклом, он — с пальцами, все еще внутри меня, я — сжимая одной рукой то, что у него уже снова стало твердым. Мы увидели, как Матео облизывает ее в тех местах, где я никогда бы не подумала, что твоя жена это примет. Он вылизывал ей киску с терпением, раздвигая губы двумя пальцами, сосал клитор, пока она цеплялась за подушку. А она извивалась, терла себе клитор двумя пальцами, кусала губу, просила еще. На груди, на животе, на волосах, прилипших ко лбу, был пот. Все было влажным, скользким, животным.

—Андрес снова прижал меня к стеклу и отымел меня стоя. У меня лицо было почти прижато к зеркалу. Я видела Даниэлу сбоку, на кровати, когда Матео входил в нее сзади и одновременно вставлял ей пальцы спереди, оба сразу. Каждый удар заставлял ее ягодицы трястись о его бедра, а кровать — скрипеть. Он держал ее за бедра и раздвигал шире, вгоняя член до самого конца, пока она отчаянно себя трогала. Это было зрелище, которое трудно объяснить. Не жестокое. Упорядоченное, почти хореографическое, как будто они уже делали это тысячу раз до того вечера.

—Даниэла кончила первой. Я поняла это по тому, как все ее тело напряглось на несколько секунд, а потом обмякло, как у куклы. Матео продержался чуть дольше, быстро вбиваясь в нее, с грудью, прижатой к ее спине, и рукой на шее, пока тоже не закончил с глухим рычанием. Я кончила в третий раз. Андрес держал меня у стекла, измученный, и сказал мне на ухо, что никогда ничего подобного не видел. Я ответила, что я тоже.

***

—«Время», — сказал Андрес в микрофон. Матео поднял большой палец, не глядя. Твоя жена зашла в крошечный душ камеры, как смогла смылась, оделась. Перед уходом она подошла к Матео, обхватила его лицо обеими руками и долго, медленно поцеловала — как человек, ставящий печать. Я вытерлась бумажными полотенцами, которые были у меня в комнате, и тоже оделась, пытаясь унять дрожь в руках.

—Мы вышли тем же путем, что и вошли, почти прижимаясь к стене. Андрес довел нас до общего двора, и там нам пришлось ждать еще полчаса, среди настоящих посетительниц, прежде чем можно было пройти последние двери. Думаю, это был самый длинный отрезок времени в моей жизни. Я боялась, что кто-нибудь посмотрит нам в лицо и все поймет.

—В машине по дороге домой мы обсуждали ту «безумную авантюру», что устроили. Даниэла смеялась, говорила, что больше никогда, говорила, что это было прощание. Я подыграла. Я не сказала ей, что видела и слышала большую часть их встречи. Никогда ей не рассказывала. Никому не рассказывала. До сегодняшнего дня.

***

Лусия впервые за долгое время посмотрела на меня. Глаза у нее блестели, но на лице не было вины. Было облегчение — облегчение человека, который наконец-то сбросил камень, слишком долго лежавший на плечах.

—А потом, ты знаешь, — добавила она почти как о пустяке. — Матео через несколько месяцев перевели в другое отделение. Ему разрешили супружеские свидания. Твоя жена вернулась. И возвращалась несколько раз. Этой части я уже не видела, но могу ее себе прекрасно представить.

Я залпом допил бокал. Не знал, что сказать. Лусия сжала мне руку, встала, взяла сумку и, уходя, очень близко от губ поцеловала меня.

Не знаю, что я буду делать с тем, что знаю. Пока я ничего не сказал Даниэле. Но бывают ночи, когда я смотрю, как она спит, и спрашиваю себя, думает ли она все еще о том воскресенье, о том стекле, о том мужчине по ту сторону.