Три дня визита испытали на прочность ее преданность
Камиле было двадцать пять, и в ней было то присутствие, которое не забывается. Темные волосы мягкими волнами падали ей ниже плеч, а глаза — чисто-голубые, как октябрьское утро, — загорались каждый раз, когда она говорила о чем-то, что ее по-настоящему увлекало. Она была двоюродной сестрой Даниэлы по материнской линии, и их объединяло больше, чем каждая из них готова была признать: тот же смех, та же привычка склонять голову, слушая.
В четверг вечером она приехала в квартиру в Валенсии, которую делили Даниэла и Марко, с маленьким чемоданом и огромным желанием познакомиться с городом. Фигура у нее была полная, с выраженными изгибами, с большими грудями, натягивавшими ткань, и круглой задницей, которая качалась при ходьбе, и она носила это с уверенностью, заставлявшей поворачивать головы без всякой просьбы. В тот вечер на ней была облегающая белая блузка и джинсовая юбка до колен, кожаные сандалии и серебряные серьги, которые при движении касались шеи.
— Тут все просто прекрасно, — сказала она сразу, как вошла, поставив чемодан у двери. — Спасибо, что пустили меня пожить.
— Ну что ты, — ответила Даниэла, обнимая ее. — Гостевая комната твоя на эти три дня.
***
В первый вечер они ужинали втроем в гостиной. Марко приготовил ризотто, и Камиле не понадобилось много времени, чтобы рассыпаться в похвалах.
— Я и не знала, что ты так хорошо готовишь, — сказала она, уперев локоть в стол и подперев подбородок рукой. — Это потрясающе.
— Это единственное, что меня расслабляет после работы, — отозвался он, словно не придавая этому значения.
Даниэла наблюдала за этим обменом с маленьким, почти неощутимым уколом где-то в груди. Она положила руку на руку Марко поверх скатерти.
— Мне повезло почти каждый день так питаться, — сказала она и тут же перевела разговор на поездку, которую пара планировала на лето: маршрут по Италии и Греции.
Сработало лишь наполовину. Камила слушала, кивала, но голубые глаза снова и снова возвращались к Марко, к тому, как он жестикулировал, когда говорил, к его легкому смеху.
***
На следующий день Даниэле нужно было работать. Она была корректором в небольшом издательстве, и на той неделе у них закрывался каталог, так что Марко остался за гида поневоле. Они с Камилой прошлись по Городку искусств, заблудились в районе Кармен и завершили день на террасе неподалеку от площади Вирхен.
— Спасибо, что посвятил мне день, — сказала Камиля, помешивая кофе. — И за то, как хорошо ты заботишься о моей кузине. Ты особенный, ты знал?
Марко почувствовал себя и польщенным, и немного неловким одновременно. Он улыбнулся и сосредоточился на чашке.
— Твоя кузина — самое важное, что у меня есть. Я бы ради нее на все пошел.
В взгляде Камилы было что-то такое, чего он предпочел не называть. Он удерживал разговор в безопасном, легком русле и менял тему при первой же возможности.
***
В субботу рассвело ясно. Как и каждую неделю, Даниэла поднялась рано, чтобы почистить мотоцикл Марко. Все еще в короткой ночной рубашке, в которой спала, она вышла в гараж и начала аккуратно намыливать каждую деталь: сиденье, руль, колеса. Ее руки двигались с натренированной ловкостью, убирая каждый след пыли, пока сбоку в гараж проникало солнце, а воздух пах мылом и росой.
Когда она закончила, протерла металл замшей до блеска. Довольная, она зашла на кухню готовить завтрак: кофе, тосты, нарезанные фрукты, свежевыжатый сок.
Камиля появилась чуть позже, привлеченная ароматом, взъерошенная и улыбающаяся.
— Доброе утро, кузина, — сказала она, потягиваясь. — Пахнет чудесно. Помочь тебе?
— Накрывай на стол, пока я тут заканчиваю, — ответила Даниэла, выкладывая поджаренные ломтики на тарелку.
Марко пришел с растрепанными волосами и полузакрытыми глазами и обнаружил уже накрытый стол и двух кузин, ожидающих его.
— Вот это прием, — сказал он, тихо рассмеявшись. — Чем обязан такой чести?
— Тем, что мы приготовили тебе королевский завтрак, — с театральным жестом ответила Камиля.
Он сел, сделал глоток кофе и на мгновение закрыл глаза.
— Именно то, что мне было нужно. Спасибо, девочки.
После завтрака он предложил показать Камиле окрестности. Она подняла руку, как школьница на уроке.
— Я хочу на мотоцикле. Всегда хотела узнать, что это за ощущение.
Даниэла пожала плечами с полуулыбкой.
— Я только за. Вези ее ты, а я поеду на метро. Так ей будет особенно приятно.
По дороге Камиля крепко держалась за талию Марко, сильнее, чем требовала дорога. Она прижала к его спине груди и на каждой остановке, будто нечаянно, опускала руки ниже, касаясь пальцами бугра у него между ног. Он это чувствовал и ничего не сказал. Потом они встретились втроем, пообедали в ресторане в центре и гуляли до середины дня, пока Даниэла рассказывала им историю каждой площади. В какой-то момент она перепутала дату.
— Вообще-то это XVII век, а не XVIII, — мягко поправил Марко, и тут же привлек внимание обеих.
Камиля смотрела на него так, будто каждое его слово было открытием. На обратном пути она снова прижалась к нему сильнее, чем было нужно, а Даниэла, следуя за ними в такси, про себя улыбалась, смешивая гордость с чем-то более густым, что не хотела разбирать.
***
В последнюю ночь Даниэла приготовила прощальный ужин. За десертом Камиля по-прежнему липко восхищалась Марко.
— Ты такой хороший во стольких вещах, — сказала она, склоняя голову набок. — Хотелось бы мне встретить кого-то вроде тебя.
У Даниэлы кончилось терпение. Она безоговорочно доверяла Марко, но постоянные замечания уже начали понемногу что-то стачивать.
— Кому угодно повезло бы встретить того, кто о ней заботится и уважает ее, — сказала она ровным, но твердым тоном. — Но Марко — мой, и я очень благодарна за это.
Камиля уловила намек и смягчила улыбку.
— Конечно, Дани. Я шутила. Ты же знаешь, как я тебя люблю.
Марко вмешался, чтобы разрядить обстановку.
— Очень приятно, что ты здесь, правда. Но у нас с Даниэлой все очень хорошо, и это ничто не изменит.
Когда кузина ушла в свою комнату, пара еще некоторое время сидела в гостиной молча. Даниэла положила голову ему на плечо.
— Не могу совсем не ревновать, — тихо призналась она. — Я знаю, ничего не было. Но ее комментарии меня задевают.
Марко погладил ее по волосам.
— Тебе не о чем переживать. Ты — моя жизнь. Ничто и никто этого не изменит.
Она вздохнула, позволяя себя утешить.
— Иногда я чувствую себя неуверенно, вот и все.
— Эта неуверенность тоже часть тебя, — сказал он, целуя ее в лоб. — А я здесь, чтобы напоминать тебе, как сильно я тебя люблю.
***
Тем вечером, перед сном, наступил момент, который они повторяли каждую субботу. Марко внимательно осматривал кожу Даниэлы, выискивая волосок, который мог ускользнуть от бритвы. Это был их ритуал, еженедельная рутина, которую они оба превратили в еще одну форму близости. На той неделе она особенно старалась, зная, насколько он требователен.
Эпиляция была полной: руки, ноги, подмышки, пах. Он уложил ее голой на спину, с разведенными ногами, и двумя пальцами раскрыл ей пизду, чтобы под лампой осмотреть каждую складку. Марко провел рукой по обнаженной коже, медленно ощупывая, следуя линии гладко выбритого лобка к розовым блестящим губам.
— Ты постаралась, — пробормотал он с одобрительной улыбкой, пальцами проходясь по последней складке. — Я горжусь тобой.
Даниэла улыбнулась, облегченная его признанием.
— Я хотела, чтобы для тебя все было идеально.
— И так и есть, — ответил он, погладив ее по щеке. — Мне нравится знать, что тебе это так важно.
Было в этом одобрении что-то, что заводило ее сильнее любого прикосновения. Ей нравилось доставлять ему удовольствие, ей нравился тот момент, когда он осматривал ее и признавал достойной. Он заставляет меня чувствовать себя его, — подумала она, и эта мысль прошла сквозь нее целиком, пока она ощущала, как пизда намокает просто от тяжести этого взгляда.
Марко опустил голову между ее бедер. Он провел плоским языком по всей щели, снизу вверх, и оставил ее текущей слюной. Он задержался на клиторе, зажал его губами и медленно, не спеша, пососал, пока она приподнимала бедра ему навстречу и прижимала к его рту свою пизду. Он чередовал: длинно вылизывал, ведя языком от входа в задницу к кончику капюшона, потом прижимал большой палец к самому чувствительному месту и водил кругами, потом снова погружал язык внутрь, трахая ее им. Он покусывал малые губы, растягивал их зубами, засасывал клитор до щелчка и начинал снова с ритма, который она уже могла предугадать и который именно поэтому разоружал ее.
Даниэла задыхалась, извивалась под его ртом. Она чувствовала, как слюна стекает по щели задницы, пропитывая ягодицы. Напряжение накапливалось в животе, поднималось. Марко ввел в нее два пальца, загнув их вверх, ища ту губчатую точку, что сводила ее с ума, входя и выходя с влажным звуком, пока язык продолжал работу над клитором, и она почувствовала, как теряет контроль. Оргазм ударил ее внезапно; пизда сократилась вокруг его пальцев, весь живот у нее задрожал, она вцепилась в простыни и испустила приглушенный крик, понимая, что Камиля спит по ту сторону коридора. Марко не отпустил ее: он продолжал медленно вылизывать, пока она кончала, глотая весь вытекающий из нее сок, растягивая ее пик до тех пор, пока у нее не начали бесконтрольно дрожать ноги.
Но Марко не закончил. Он поднялся на колени на кровати, с твердой, толстой, блестящей на кончике хуем, направленным ей в лицо. Он подложил ей под голову подушку, чтобы шея оказалась под нужным углом, и взял ее лицо в ладони.
— Открой, — сказал он низким голосом.
Она послушалась, высунув язык. Сначала он провел кончиком по ее губам, измазав их предсеменем, а потом одним резким движением вставил его ей целиком. Даниэла сомкнула рот вокруг члена и начала сосать. Она спускалась до самого кончика, вылизывала его снизу по толстой вене, снова заглатывала до упора. Марко запустил руки ей в волосы, схватил прядь и начал двигаться, трахая ей рот сначала медленно, потом все решительнее, пока головка не упиралась ей в горло и ей приходилось дышать носом, чтобы выдержать. У нее наполнялись слезами глаза, слюна вырывалась из уголков рта и стекала густыми нитями на груди.
Через каждые несколько движений он останавливался, вынимал его полностью, два-три раза бил головкой по ее лицу и языку и позволял ей перевести дыхание, прежде чем продолжить. Она терпела это не как жертву, а как отдачу, которую ей с каждым разом было все легче признавать своей. Она сжимала его яйца одной рукой, мягко их прижимала, а другой поглаживала распухший клитор, пока он продолжал вталкиваться в нее до конца.
— Ты просто потрясающая, — пробормотал он, и это слово прошило ее, как ток. — Смотри на меня. Смотри на меня, пока отсасываешь мне.
Даниэла подняла затуманенные глаза с его членом, вбитым ей в горло, и он издал хриплый рык.
Марко на миг отстранился, посмотрел на нее потемневшими глазами, с блестящим от слюны членом.
— Повернись. На колени. Потряси передо мной задницей.
Она легла на живот, оперлась на локти и выгнула спину, поднимая ягодицы. Он устроился сзади, большими пальцами раздвинул ей ягодицы и увидел перед собой мокрую пизду и сжатое анальное отверстие, оба открытые взгляду. Он провел головкой вверх-вниз по щели, пропитываясь соком, который Даниэла продолжала выделять, а потом одним рывком вошел до упора. Она застонала в подушку, заглушая звук, пока он начинал двигаться, удерживая ее за бедра, снова и снова наполняя ее сухими толчками, от которых ее груди били по матрасу.
— Какая же ты узкая, — задыхаясь, сказал Марко, глядя, как член входит и выходит, блестя. — Слышишь, как у тебя пизда хлюпает.
Он трахал ее жестко, почти вынимая полностью и снова вбивая до яиц, задавая ритм, от которого скрипело изголовье. Большим пальцем он несколько раз ударил по клитору, не прекращая накачивать ее, и Даниэла снова кончила, с длинной дрожью, кусая подушку, чтобы не закричать.
Потом она почувствовала его палец, ищущий другой путь, тот, что каждую неделю испытывал ее на прочность. Сначала он смочил его соком, который сам же извлекал из ее пизды, и медленно вогнал его ей в задницу, до костяшек. На этот раз напоминать ей ничего не пришлось. Она не возражала. Она расслабилась, дала ему войти, даже подалась назад, чтобы принять его лучше.
— Хорошая девочка, — прошептал он, вынимая палец и добавляя второй, растягивая ее.
Когда он заменил пальцы членом, она задержала дыхание и заставила себя расслабиться под давлением, хотя тело требовало сопротивляться. Марко прижал головку к кольцу, медленно надавил, и зад Даниэлы поддался, раскрылся, понемногу проглотил его. Он входил терпеливо, миллиметр за миллиметром, до самого конца, пока его яйца не прилипли к ее пизде, и на мгновение застыл, давая ей привыкнуть, прежде чем начать двигаться с почти нежной мягкостью.
— Вот так, дыши, вот так, — шептал он, поглаживая ее по пояснице. — Какая у тебя задница, черт. Как хорошо ты раскрываешься для меня.
Так продолжалось довольно долго: он задавал медленный ритм, который постепенно набирал силу. Он проводил двумя пальцами снизу, вводил их ей в пизду и трахал сразу обе дырки, чувствуя, как они трутся внутри через тонкую стенку, что их разделяет. Стоны Даниэлы изменились, стали выше, их труднее было сдерживать; она кусала подушку, у нее дрожали бедра.
— Подожди, — выдохнула она. — Медленнее…
— Тише, солнышко, — прошептал он, гладя ее по спине с такой нежностью, что это разоружало. — Я с тобой.
Он дал ей передышку на секунду, застыв внутри, и вошел снова, на этот раз глубже, толкаясь от бедер и заставляя ее сдвигаться по матрасу с каждым ударом. Влажный, глухой звук бьющейся друг о друга плоти наполнил комнату, и ей пришлось закусить простыню, чтобы не закричать. Пальцы, все еще находившиеся в ее пизде, двигались быстрее, и Даниэла почувствовала, как третий оргазм поднимается в ней, иной, более глубокий, дрожь, рождавшаяся в животе и расходившаяся по всему телу. Она кончила с заполненной задницей и пальцами внутри, и спазмы вырывались из нее волнами.
Когда он дошел до предела, то резко вышел, схватил ее за волосы и снова поставил перед собой на колени. Он встряхнул член два, три раза над ее лицом и вылил ей сперму сверху: густые, плотные струи упали ей на лоб, на закрытые веки, на полуоткрытые губы, на язык, на подбородок и потекли по шее к грудям. Она застыла с открытым ртом, глотая то, что попадало внутрь, и позволяя остальному украшать ее, покоренная, наслаждаясь тяжестью собственной отдачи.
— Отсоси его. Очисти, — сказал он, поднося к ее губам капающий член.
Даниэла взяла его в рот и вылизала полностью, до основания, до яиц, проглотив последние капли.
Потом он рухнул рядом с ней и притянул ее к себе, к груди, с лицом все еще измазанным. Они лежали, обнявшись, переводя дыхание, в той густой тишине, что бывает только тогда, когда двое знают друг друга до последнего уголка.
— Ни на кого ты не похож, — сказала она тихим, хриплым голосом.
— Знаю, — ответил он, целуя ее в волосы. — А теперь иди прими душ. Я подожду здесь.
Даниэла улыбнулась в его кожу и послушалась, счастливая, как она послушно выполняла все, о чем он ее просил. В зеркале ванной она на миг взглянула на себя: горящие щеки, блестящие глаза, остатки спермы, подсыхающие на коже. Она подумала о Камиле, о ее ревности в последние дни, и ей почти стало смешно. Пусть восхищается Марко. Пусть даже хочет его. Неважно. Была одна его сторона, которую знала только она, и была одна сторона ее самой, которую открывал только он, и никто этого у нее не отнимет.
***
На следующее утро они простились с Камилой объятиями и обещаниями скоро увидеться снова. Когда кузина с чемоданом удалилась по коридору, Даниэла закрыла дверь и прислонилась к ней. Она чувствовала облегчение, да, но еще и новую благодарность.
— Спасибо, что понял меня в эти дни, — сказала она Марко.
— Всегда, — ответил он, обнимая ее за талию. — Что бы ни случилось.
Визит испытал их на прочность так, как никто из них не мог предвидеть. И, вопреки всем ожиданиям, сделал их еще ближе, чем прежде.