Я три года притворялась девственницей, чтобы контролировать своего парня

Есть рана, которая слишком рано оставила на мне свой след и годами не переставала болеть. Я не буду рассказывать здесь, откуда она взялась; достаточно сказать, что я слишком рано поняла: мужское желание можно удерживать на ладони, как воду, и что почти всё, что я делала потом, было попыткой больше никогда не почувствовать, будто у меня его вырывают.

Когда закончилась моя юность, я воображала себя хозяйкой маленькой империи. Мне казалось, что у меня гарем мужчин, готовых бросить свой плащ в грязь, лишь бы я прошла по нему, не запачкавшись. Чего я тогда ещё не понимала, так это того, что этот плащ они бросили бы ради меня, ради тебя, ради неё или ради той, что рядом. И всё же меня опьяняло ощущение, что за мной ухаживают, и фантазия быть единственной.

Я поступила на юридический факультет. Это одна из немногих профессий, где по-настоящему приближаешься к человеческой душе, и я сделала всё необходимое, чтобы научиться её читать. Я научилась думать как юристка, искать намерение за каждым жестом и с первого же семестра выделилась среди остальных.

Моя семья процветала. В моём городке этого хватало, чтобы причислить нас к уважаемым фамилиям, и, конечно, я считала, что это делает меня ещё желаннее. Так что я дала себя желать. С одними чуть-чуть флиртовала, с другими — гораздо сильнее, но никого к себе не подпускала. Я хотела быть уверена, что тот, кто будет претендовать на меня, продаст душу дьяволу лишь бы заполучить меня.

Я не искала парня. Я искала подданного, поклонника, глину для лепки своей собственной игрушки. Мне нужен был кто-то, кто заставит меня забыть, что рана всё ещё открыта.

Избранного звали Дамиан.

Хороший парень. Слишком хороший парень.

Он был желанным для девушек из моего городка и для девчонок с его факультета в столице провинции. Он ухаживал по-старомодному: сто раз приходил ко мне домой, приносил цветы, которые моя мать ставила в воду, даже не дожидаясь моей просьбы, а однажды вечером, с дрожащими руками, взял мою руку и попросил стать его девушкой. Я сказала да. Без поцелуя, без прикосновения, без страсти и без любви.

Мои родители решили, что он — удачная партия, и так начались самые странные отношения, какие только видели в той местности. Дамиан почти каждый день возил меня в университет. Я всегда получала лучшие оценки; я была лучшей по среднему баллу на своём курсе. И вместе с той безупречностью, к которой я стремилась для себя, я плела сеть из выдумок и молчаний, где секса не было никогда.

Нужно кое-что объяснить, чтобы меня поняли. Шёл двадцать первый век, но в моём городке и в семьях вроде моей миф о девственности всё ещё жил как реликвия. Дамиан был уверен, что я девственница. В это верил он, в это верила моя семья, в это верили люди, которые здоровались со мной на площади. А я, с расколотой надвое головой, подпитывала этот образ с болезненной одержимостью: непорочная женщина, которая ничего не знает и не понимает в собственном теле, которая даёт объяснения, о которых никто её не просит.

Что любопытно, на какое-то время я и правда перестала чувствовать желание. Словно сама себе поставила анестезию. Я не трогала себя, не засовывала руку между ног по ночам, не мечтала о хуях и чужих ртах, и весь этот подавленный голод я сублимировала в одну вещь: контроль над людьми вокруг.

Дамиан мне поверил. И оставался рядом три года, не заходя дальше поцелуя, да и тот не был глубоким. Он, конечно, настаивал. Ему нужно было гораздо больше, он любил меня, в этом я уверена. Но этот мужчина был совершенно не готов узнать, что мне нравится, когда меня трахают до тех пор, пока не сломают.

Чего он не знал, так это того, что я уже была влюблена в другого.

***

Его звали Андрес, и он менял всё.

О нём я подробно расскажу в другой исповеди, потому что он заслуживает отдельной. Пока достаточно сказать, что именно эта влюблённость не позволила моим отношениям с Дамианом стать чем-то нормальным. Я влюбилась в одного, но промокали у меня трусики из-за другого; так делают многие женщины, и почти никогда не признаются в этом вслух.

Дамиану нужно было трахаться. И если он не получал этого со мной, рано или поздно он воткнул бы свой член в кого-то ещё. Женщины умеют учуять такие моменты. Так что я начала реагировать сильнее, громче на его поцелуи и объятия. Я имитировала оргазмы, пока мы тёрлись друг о друга в темноте его пикапа, одетые, с его дубовым стояком, упиравшимся мне в пизду поверх джинсов, а потом изображала огромную вину за то, что «перешла черту», хотя на самом деле подталкивала его переступать её всё дальше и дальше.

Когда он мял мне сиськи поверх одежды, я закрывала глаза и представляла, что это руки Андреса сжимают мои соски. Когда я наконец позволила ему приблизить рот, я делала вид, будто это язык Андреса лижет меня, будто это его зубы кусают меня.

Годы шли, и окончание учёбы приближалось. Дамиан заботился обо мне, возил меня, забирал, приезжал за мной, куда бы ни пришлось. Я позволяла ему заходить ровно настолько, чтобы не потерять то привилегированное место, которое он мне давал, и использовала его собственную вину как поводок: я построила миф о девственнице и изо всех сил старалась его поддерживать.

Я позволяла ему трогать меня и сходить с ума от этого. Моя спина, мои ноги, всё, что было снаружи, принадлежало ему. Был только один запретный участок — моя пизда, девственная или нет, была моей — и он это знал. Постепенно я перешла от того, что доводила его руками, к тому, чтобы осторожно пробовать что-то ещё.

В первый раз я отсосала ему на заднем сиденье его пикапа, в обычную ночь, с запотевшим от нашего дыхания стеклом. Я неловкими пальцами расстегнула ему штаны, вытащила тот хуй, который уже несколько месяцев дрожал у него в брюках, и на секунду просто уставилась на него. Он был дубовый, толстый, с набухшей головкой и прозрачной каплей на уздечке. Я начала двигать рукой медленно, сжимая слишком сильно, потому что не знала, как надо, а он стонал как зверь, с закрытыми глазами и затылком, откинутым на спинку. Он пару раз поправлял мою руку — «не так, слабее» — и на том же сиденье я научилась поднимать и опускать крайнюю плоть, вращать запястьем на головке, сжимать основание. Когда он кончил, он залил мои пальцы и внутреннюю сторону стекла, а я изображала шок, пока внутри хохотала от удовольствия, глядя, как мужчина может развалиться у меня в руке.

В первый раз, когда я отсосала ему по-настоящему, шёл уже третий год. На целые выходные дом был в нашем распоряжении. Мы провели их, целуясь в каждом углу: на диване, в саду, на моей кровати. Поводом было поставить ещё один фильм, а он только и делал, что исследовал меня всю, снова и снова повторяя, что любит меня.

Я знала, что ему нужно разрядиться. Это было слышно по его дыханию, по тому, как его член напрягался в штанах и искал моё бедро. Я также знала, потому что я не дура, что этот ублюдок снимает напряжение с кем-то ещё, что есть другая, которая раздвигает перед ним ноги и глотает то, что я ему запрещаю. Я не собиралась терять контроль, который имела над ним. Так что я сделала своё.

Я опустилась на колени между его ног на диване, стащила с него штаны до колен и вытащила уже мокрый от смазки хуй. Я разглядывала его вблизи, почти с любопытством прилежной студентки, и провела языком от яиц до головки медленным лизком. Он выругался сквозь зубы. Я взяла в рот всю головку, закрыла губы и начала сосать по-настоящему, вылизывая член так, что язык обволакивал головку, пока другая рука работала у основания. Слюна стекала с меня, капала на подбородок, и я использовала её, чтобы смазать весь ствол. Другой рукой я сжимала яйца, слегка придавливала их и сверлила его взглядом снизу, чтобы он видел меня с набитым его членом ртом. Ему это безумно нравилось, он шептал мне срывающимся голосом: «вот так, вот так, не останавливайся, любовь моя».

Я до сих пор идеально помню его лицо, когда он кончил. Он глубоко вдохнул, задержал воздух и продержался совсем недолго. Он залил мне рот горячей, густой струёй, от которой я едва не поперхнулась. Я отстранилась в ту же секунду, как почувствовала, что он закончил, позволила остальному семени стечь ему на живот и наградила его самой глупой улыбкой — улыбкой девчонки, которая не до конца понимает, что только что сделала, с ниточкой спермы в уголке губ. Я дала ему прийти в себя, а он рассыпался в клятвах любви.

Я чувствовала себя великолепно. Под юбкой у меня была мокрая, пульсирующая пизда, и я думала, что вот отсюда смогу понемногу начать снимать с себя маску святой. Но этот идиот даже не попытался вернуть мне услугу. Он посадил меня к себе на колени, обнял, поцеловал в волосы и даже не сунул мне руку между бёдер. Я вышла из ванной через десять минут, всё ещё сжимая ноги, и кончила уже сама, засунув два пальца внутрь и кусая полотенце, чтобы он меня не услышал.

***

Есть одна вещь, которой я научилась за те годы и которая меня не покидает: мы — это запахи. Запах, остающийся после желания, записывается в памяти мужчин, даже если они не умеют назвать его. Когда я видела Дамиана в те дни, когда возвращалась от Андреса, с запахом другого, всё ещё впитавшимся в кожу и нижнее бельё, я замечала, как он теряется, как он тревожится, словно что-то в нём требует своей еженедельной очереди. Он не понимал. И не должен был понимать.

В течение того года мой деревенский парень был счастлив своей субботней порцией. Мы называли это «днём любви». Мы ужинали где-нибудь, выпивали, а потом по дороге обратно, в пикапе, мы целовались полчаса, прежде чем он решался на большее, всё ещё боясь, что я его остановлю. В итоге я доводила его член либо рукой, либо ртом, глотая или давая ему кончить мне на сиськи — в зависимости от настроения и от того, насколько сильно мне хотелось наказать его за трусость.

Даже в этом я оставалась в образе. Я не отпускала себя, не отдавалась до конца, хотя мне до безумия хотелось сесть на его хуй и насадиться на него до самой глубины. Я доводила его до конца и, с наигранным стыдом и опущенным взглядом, делала вид, будто мне это даётся с огромным трудом. И вот он, Дамиан, мой рыцарь, всегда рядом, чтобы убедить меня, что всё в порядке, что мы делаем это ради любви.

День, когда всё изменилось, был не с ним. Это был тот вечер, когда Андрес впервые меня поцеловал.

Это случилось в пустом кабинете. Мы поздоровались, он обнял меня, убрал прядь с моего лба, и я почувствовала его одеколон, его дыхание, тепло его груди, прижатой к моей. Я так долго ждала, чтобы он подошёл достаточно близко, что тело среагировало само. Жар спустился у меня от головы к животу, а от живота — ещё ниже, прямо в пизду. Я почувствовала, как трусики увлажняются за считаные секунды. Я застонала, и это был настоящий стон, первый за годы. Он это заметил.

Он играл с моим ртом несколько минут, прежде чем провести языком по моему. Он прижал меня к столу, поднял мне ногу на своё бедро и обеими руками провёл по моей спине, пока целовал мне шею. Одна рука опустилась, залезла под юбку и сжала мне зад через мокрые трусики. Я почувствовала его дубовый член у себя на лобке — толстый, настойчивый, вдавливающийся в кость, будто просится внутрь. Больше ничего не понадобилось. Я, в чужом кабинете, спустя сорок секунд после начала, одетая, даже без прикосновения к соску, почувствовала свой первый настоящий спазм. Я развалилась почти от пары трений, впившись зубами ему в плечо, чтобы не закричать, дрожа, подкашиваясь в ногах, кончив ему на бедро, как сучка.

Когда я перевела дыхание, с заикающимся голосом и всё ещё мокрыми трусиками, у меня вырвался только один вопрос: «Ты оставишь свою жизнь ради меня?». Мне нужен был этот ответ, чтобы отдать ему всё, что я есть, опуститься перед ним на колени прямо там и вытащить его хуй, чтобы вылизать до последней капли. В ответ я получила лишь полулыбку и: «Даже если мы вообще не вместе».

Я опустила глаза. То чувство, будто земля расходится под ногами, то самое, которое я уже однажды пережила много лет назад, снова поселилось у меня в животе. И снова, как тогда, я не произнесла ни слова. Я коротко поцеловала его в губы и впервые сказала: «Я тебя люблю».

И это было правдой. Я любила его. Но проглатывать такое оскорбление я не собиралась.

***

В тот же вечер я позвонила Дамиану и сказала, что мне нужна его любовь. Он тут же приехал за мной, покорный, как всегда, и я попросила отвезти меня туда, где мы сможем побыть одни. В итоге мы оказались в арендованной хижине на окраине городка, той, что его кузен одалживал даром, с большой кроватью, печью на дровах и без единой соседки, которая могла бы меня услышать.

Я целовала его так, как никогда прежде. Я рванула на нём рубашку и провела языком по груди, укусила сосок, впилась ногтями в спину. Я позволила себе больше, чем позволяла когда-либо, и пока он всё ещё не мог поверить, что происходит, я придумала ему историю. Я сказала, что одна подруга объяснила мне способ быть вместе «не теряя того, что мы так берегли». Я очень тихо заговорила об анальном сексе, словно мне было неловко произносить это слово, и поклялась, что прочитала: так я останусь девственницей до нашей брачной ночи.

У него глаза засияли, как у мальчишки, получившего подарок. Он дрожащими руками раздел меня догола. Он смотрел на мои сиськи так, будто никогда по-настоящему не видел их раньше, по очереди сосал мои соски, неловко, жадно, а потом спустился ртом по животу и дошёл до резинки трусиков. Там он остановился, словно ему требовалось разрешение. Я сдвинула их в сторону пальцем, схватила его за затылок и прижала его лицо к моей пизде. «Вот сюда, языком, вот так», — сказала я ему и дала все необходимые указания, одно за другим, чтобы довести себя до предела. Я научила его лизать мой клитор медленными кругами, засовывать мне язык целиком, посасывать губы, двигаться вверх и вниз без спешки. Он слушался как прилежный ученик, сопя у меня между бёдер, с лицом, залитым моими соками.

И всё же я не кончила. Я была заведена, конечно. Воспоминание о том поцелуе тем вечером жгло у меня в теле, а на заднице до сих пор оставались следы пальцев Андреса. Но с Дамианом я не могла закончить.

Так что я перевернула его, положила на спину и ещё немного отсосала ему, чтобы он стоял колом. Потом я легла на живот, подставила ему зад и сказала, чтобы он медленно вошёл, немного слюны. Ему понадобилось немало времени, чтобы устроиться. Я крепко зажмуривалась, больше от сосредоточенности, чем от боли, и просила его делать всё понемногу. Когда головка наконец вошла, я застонала громче, чем было нужно, чтобы его подбодрить. Он вводил её по сантиметру, боясь причинить мне боль, а я тем временем водила рукой между ног и тёрла клитор так, чтобы он этого не видел.

Я прибегла к трюку, которому прибегают многие. Пока Дамиан старался, сдерживаясь, боясь меня сломать, я изо всех сил вызывала в памяти рот Андреса. Его запах. Вкус его языка. Тот член, который я чувствовала, прижатым к лобку в кабинете. Оргазм, который он вырвал у меня, сам того не собираясь. Я посадила Андреса в голову Дамиана: это его хуй разрывал мне зад, это он держал меня лицом вниз и шептал мне «шлюха» на ухо. И это сработало. Я начала двигать бёдрами ему навстречу, просить ебать меня сильнее, не жалеть меня, и когда я прошептала ему на ухо «трахни меня, не сдерживайся», бедный потерял контроль и начал вбивать его в меня до самого конца с такой жестокостью, которую я ждала месяцами. Мои пальцы летали по клитору, зад горел, и я кончила, крича в подушку, с судорогами, проходившими через меня насквозь, сжимая его член внутри, пока он, уже без собственной воли, не кончил тремя толчками и не рухнул мне на спину.

— Тебе было больно? — спросил он потом, осыпая меня поцелуями в волосы, в шею, в руки, пока его сперма стекала у меня между бёдер.

— Совсем чуть-чуть, — соврала я, изображая невинность, вину, влюблённость — ту, что только что потеряла нечто, чего на самом деле у неё уже не было много лет.

***

Я всегда считала себя самым здравомыслящим человеком на свете. С самым крепким психическим здоровьем, несмотря на старую рану и несмотря на маску святой, которую я таскала уже много лет. Но тем вечером, после оргазма, который я тайно посвятила мужчине, которого там не было, с чужим членом всё ещё внутри и с чужим именем на кончике языка, я впервые подумала, что, возможно, я немного сумасшедшая.

А может, я была такой уже очень давно.

Дамиан продолжал считать меня своей, чистой и нетронутой спереди, пока по субботам раздвигал мне зад и убеждал себя, что это — доказательство любви. Андрес продолжал быть хозяином всего, что я по-настоящему чувствовала, каждого раза, когда я засовывала в себя пальцы в одиночестве, думая о нём, каждого настоящего оргазма. А я продолжала играть сразу в две игры, с одним парнем на коленях и другим в голове, убеждённая, что контролирую доску, не желая видеть, что доска уже давно контролирует меня.

Но это, история об Андресе, — уже другая исповедь. И я обещаю рассказать её целиком.