Я взяла отпуск и в одиночку пересекла океан

Когда я рассказываю об этом теперь, много лет спустя, людям становится неловко. Не из-за того, что я сделала, а из-за естественности, с которой я об этом говорю. Но это единственный честный способ рассказать: мне было тридцать четыре, недавний разрыв оставил во мне пустоту, а на работе я слишком долго угасала, сама того не замечая. Однажды утром, глядя на экран компьютера, я поняла: если не уеду прямо сейчас, то не уеду никогда.

Я взяла годичный отпуск. Начальник спросил, уверена ли я. Я совершенно не была уверена — и именно поэтому подписала бумаги.

Я выбрала волонтёрскую программу в сельском районе Западной Африки. Мне предстояло преподавать английский мальчикам и девочкам из деревень, в школе с глинобитными стенами и жестяной крышей. Я продала почти всё, что у меня было, остальное сложила в кладовку и села в самолёт с одним чемоданом и ощущением, будто прыгаю в бассейн, не зная, есть ли в нём вода.

***

Деревня называлась так, что я до сих пор не умею правильно писать её название. От ближайшего города до неё было три часа по грунтовой дороге; вокруг росли акации, а жара забиралась в самые кости. Меня поселили в маленьком побелённом домике, с гамаком на веранде и пожилой женщиной, которая готовила мне рис с рыбой и ругала меня на своём языке, если я пропускала послеобеденный сон.

Первые дни прошли в режиме выживания. Язык, вода, пыль, насекомые. Но что-то во мне постепенно расслаблялось. В Европе я жила, считая минуты; там время было другим — более просторным, медленным, — и впервые за много лет я спала беспробудно. И ещё впервые за много лет просыпалась с рукой между бёдер, насквозь мокрая, не помня, с кем именно мне снился сон.

С Бакари я познакомилась на третьей неделе. Он был сыном вождя одного из кланов, мужчина моего возраста, высокий, широкоплечий, с огромными руками, способными, казалось, рубить дрова без топора. Он пришёл в школу починить потолочную балку и остался смотреть, как я веду урок, прислонившись к дверному косяку, не спрашивая разрешения, с полуулыбкой, из-за которой я потеряла нить фразы. Я не смогла не взглянуть на выпуклость под светлыми брюками, он это заметил — и не сдвинулся с места.

— Ты хорошо учишь, — сказал он потом на неуклюжем, но уверенном английском. — Дети тебя слушают.

— Они больше говорят, чем слушают, — ответила я.

— Как и ты, — сказал он и ушёл прежде, чем я успела придумать ответ.

***

Мне понадобилось совсем немного времени, чтобы понять: я ищу встреч с ним. Я придумывала предлоги, чтобы проходить мимо его дома, надевала единственную приличную блузку, которую привезла с собой, и слишком громко смеялась, когда он был рядом. Мне было тридцать четыре, а вела я себя как подросток — и хуже всего было то, что мне это нравилось. Ночью, когда гудел вентилятор, я отодвигала трусики в сторону и тёрла свою киску, думая о нём, о его огромных руках, раздвигающих мне ноги, и кончала, кусая подушку, чтобы женщина в соседней комнате меня не услышала.

Однажды ночью, после праздника урожая, мы вместе пошли обратно. Луна висела так низко, будто зацепилась за ветви. Он почти ничего не говорил. Остановился посреди дороги, положил руку мне на затылок и поцеловал с таким спокойствием, что я совершенно растерялась. Я ждала напора, а встретила терпение — и это оказалось в тысячу раз опаснее. Другая его рука скользнула по моей спине, сжала мою задницу поверх юбки и прижала меня к нему. Я совершенно отчётливо почувствовала, как его твёрдый член упирается мне в живот — толстый, настойчивый, словно обещание, которое не требовало перевода.

В ту ночь он не вошёл со мной в дом. Он сделал это на следующую, когда я уже ни о чём другом думать не могла.

Я помню всё с удивительной ясностью. Гамак поскрипывал, жара липла к коже, а его тело накрывало моё, заслоняя лунный свет. Он никуда не торопился. Медленно раздел меня, глядя так, словно хотел запечатлеть каждый мой изгиб в памяти. По очереди пососал мои соски, не спеша, слегка прикусывая их, пока из меня не вырвался долгий стон, который он заглушил своими губами. Потом спустился по животу, целуя меня неторопливо, раздвинул мне ноги огромными руками и уткнулся лицом между бёдер, словно умирал от жажды. Он медленно вылизывал мою киску, широким горячим языком проводя снизу вверх, задерживаясь на клиторе и посасывая его, пока я не выгнула спину и не вцепилась обеими руками в его голову. Он ввёл в меня два пальца и продолжил сосать; я кончила ему в рот, кусая губы, с дрожащими ногами, мокрая вся.

Когда наконец я почувствовала его внутри, мне пришлось кусать собственную руку, чтобы не разбудить половину деревни. Одним медленным, глубоким толчком он вошёл в меня целиком, до самого конца, и на секунду замер, позволяя мне почувствовать, каков он. Член у него был толстый и длинный, он заполнял меня так, как ещё никто и никогда. Сначала он двигался медленно и глубоко, с каждым толчком поднимая меня на ступень выше, а потом всё ускорялся, пока я не перестала быть воспитанной, не впилась ногтями ему в спину и не начала просить на своём языке о вещах, которых он не понимал, но всё равно умел делать. Он трахал меня на спине, потом перевернул и трахал раком, держа за бёдра, затем лёг под меня и позволил оседлать себя, одновременно сжимая мои сиськи обеими руками. Я кончила ещё дважды, прежде чем он с приглушённым рычанием излился мне внутрь, уткнувшись лицом мне в шею; его член пульсировал, горячая сперма заполняла меня и переливалась по бёдрам.

На своём языке он назвал меня сильной женщиной. Мне понадобились недели, чтобы понять: для него это была высшая похвала.

***

Почти пять месяцев я была его, а он — моим, или мне так казалось. Бакари приходил каждую ночь, когда мог. Я научилась готовить его любимые блюда, выучила слова на его языке, которым не учат ни в одном учебнике, научилась спорить одним взглядом. Я также научилась сосать его так, как ему нравилось: стоя на коленях между его ног на веранде, пока деревня спала, заглатывая его до самого конца, пока он не кончал мне в рот, а я проглатывала всё, и он смотрел на меня со смесью изумления и гордости. Я и правда начала думать о том, чтобы остаться. О том, чтобы оставить Европу, отпуск, всю свою жизнь и рожать ему детей под акациями.

Но ночью я была именно тем, чего он хотел, а днём — тем, чего он вынести не мог. Женщиной, у которой есть своё мнение, которая путешествует одна и не склоняет головы. В его мире это был недостаток, который следовало исправить, а не достоинство, которым можно восхищаться.

— Ты не можешь одна ездить в город, — сказал он мне однажды днём, и это не было предложением.

— Я двадцать лет везде хожу одна.

— Здесь — нет.

Ссоры стали случаться чаще, чем ласки. Он хотел, чтобы я сидела за закрытыми дверями, молча ждала его. И чем сильнее он давил, тем заметнее во мне угасало то, что я к нему чувствовала. Желание не умирает внезапно; оно постепенно вытекает капля за каплей, пока однажды ночью ты не понимаешь, что уже ничего в тебе не дрожит, когда он входит, и киска не намокает, когда он кладёт на тебя руку.

***

Отец Бакари, Демба, был полной противоположностью сыну. Старше, с проседью в бороде, со спокойствием человека, которому ничего не нужно доказывать. Он говорил на хорошем французском, в молодости много путешествовал, и со мной беседовал о вещах, которые навевали на Бакари скуку: о книгах, далёких городах, о том, зачем женщина пересекает полмира, чтобы преподавать в деревенской школе.

Я не искала этого — по крайней мере, до сих пор так себе говорю. Но однажды пошёл дождь, из тех, что внезапно обрушиваются с неба и превращают мир в одну-единственную веранду, и мы остались вдвоём. Он посмотрел на меня иначе. Я задержала его взгляд дольше, чем следовало. Его рука, натруженная и большая, как у сына, но более терпеливая, легла мне на колено и медленно поднялась по внутренней стороне бедра — так медленно, что я закрыла глаза. Когда он коснулся меня поверх трусиков, те уже промокли насквозь. Он это почувствовал и молча улыбнулся.

Демба был нетороплив там, где его сын был огнём. Он завёл меня внутрь без спешки, закрыл дверь, усадил на краю циновки и сам опустился передо мной на колени. Снял с меня трусики зубами, тихо посмеиваясь над собой, и раздвинул мне ноги широкими ладонями. Он вылизывал мою киску с терпением мастера: язык входил и выходил, поднимался к клитору и снова опускался, не спеша, словно впереди у него был целый день. Я вцепилась ему в голову и кончила ему в рот, не в силах молчать; дождь заглушал мои стоны, ударяясь о жестяную крышу.

Он медленно разделся, и я удивилась тому, насколько хорошо он сохранился, увидев толстый, всё ещё твёрдый член, поднимавшийся у него между ног. Он не торопился, изучал меня, словно я была одной из его книг, спрашивал руками, прежде чем продолжить. Уложил меня, забрался сверху и вводил член сантиметр за сантиметром, всё время глядя мне в глаза, пока не вошёл целиком. Сначала он двигался медленно и глубоко, раскачиваясь так, что я тихо стонала каждый раз, когда он достигал дна. Потом руками попросил меня подняться на него и позволил задавать ритм.

Я оседлала его на циновке под грохот дождя, впервые без стыда владея каждым движением. Села на его член и медленно опустилась до самого конца, вырвав из него хриплый стон. Я двигалась вперёд и назад, опираясь руками на его грудь и чувствуя, как член трётся о мой клитор при каждом движении. Он положил руки мне на бёдра и позволил задавать ритм, всё время глядя на меня с безмятежной улыбкой, которой я больше ни у кого не видела. Я стала быстрее прыгать на нём, ощущая, как при каждом опускании его член входит целиком, как подпрыгивают мои сиськи, как пот стекает по груди на его грудь. Я кончила на нём, сжимая член киской и содрогаясь, а он сделал ещё несколько толчков снизу, крепко схватил меня за бёдра и излился внутрь с долгим рычанием; горячая сперма растекалась во мне.

Мы не предохранялись по неосторожности: я всё ещё принимала таблетки, привезённые из Европы, и это давало мне чувство спокойствия, которого я тогда даже не ценила.

Бакари застал нас. Не буду приукрашивать: он распахнул дверь в самый неподходящий момент и на секунду, растянувшуюся в целое столетие, застыл. Я всё ещё сидела верхом на его отце, с членом внутри и спермой, стекавшей по бёдрам, и даже прикрыться не успела. Потом раздался крик, посыпались слова, которых я не понимала, но понимать их было и не нужно, а на следующее утро мне ясно дали понять, что я должна покинуть деревню.

***

Я поселилась в городе, в съёмной комнате над автомастерской, с вентилятором, который производил больше шума, чем ветра. Я могла вернуться в Европу. У меня оставалось несколько месяцев отпуска и билет с открытой датой. Но я не вернулась.

Потому что во мне что-то изменилось, и я не хотела, чтобы всё вернулось обратно. Та потухшая женщина, которая смотрела на экран компьютера, осталась на другом континенте, а та, что заняла её место, хотела продолжать узнавать себя.

Город был шумным, грязным, живым, полным людей, с любопытством смотревших на меня, и мужчин, которые подходили ко мне со смесью бесцеремонности и учтивости, не существовавшей в моей стране. Я перестала считать и начала наслаждаться.

Был музыкант, игравший в баре у порта и певший мне вещи, смысл которых я поняла только после того, как он перевёл их мне в постели. Я трахнулась с ним в первую же ночь, прислонившись к стене его каморки над баром, с задранной до талии юбкой и трусиками, свисавшими с одной щиколотки. У него были длинные пальцы гитариста, и пользоваться ими он умел: он засунул их мне в киску, кусая шею, а когда я уже больше не выдерживала, развернул меня, заставил упереться руками в стену и резко вошёл, трахая меня стоя и сжимая мои сиськи под блузкой, пока я не кончила, громко выкрикивая его имя.

Был преподаватель университета, серьёзный и застенчивый, который преображался, стоило погасить свет. В своём кабинете, с запертой дверью и едва работающим кондиционером, он становился другим человеком. Он усадил меня на край стола, раздвинул мне ноги и вылизал киску с голодом, совершенно ему не свойственным, пока я сбрасывала на пол бумаги, впивавшиеся мне в задницу. Он трахнул меня прямо там, среди книг и папок, медленно, чтобы не шуметь, зажимая мне рот рукой, когда я кончила, чтобы меня не услышали в коридоре.

Был рыбак с грубыми руками, пахший солью и солнцем, который обращался со мной так, словно я была лучшим событием его недели. Он отвёл меня на привязанную к причалу лодку уже ночью и трахнул на мокрых сетях, пока вода плескалась о борт. Член у него был короткий и толстый, а пользовался он им с энергией молодого зверя: без устали молотил меня, переворачивал, ставил раком, трахал сзади, хватая за волосы, пока не кончил мне на задницу с рычанием, а я хохотала, глядя на усеянное звёздами небо.

Я не влюбилась ни в одного из них — и именно в этом был весь смысл. Впервые в жизни секс не сопровождался эмоциональным контрактом и вопросом, к чему всё идёт. Он вёл в постель, и постели было достаточно.

***

Иногда я спрашиваю себя, жалею ли об этом. Честный ответ — нет. Через год я вернулась в Европу, возобновила работу, подстриглась, купила новое пальто, и никто в офисе не заметил разницы. Но внутри я уже не была прежней, а по пальто этого не заметишь.

Я поняла, что для желания не нужно ни у кого просить разрешения. Поняла, что можно любить мужчину и всё равно отказываться быть его тенью. Поняла, что свобода дорого стоит — мне она обошлась деревней, любовью и взглядом мужчины, которого я ранила, — и всё же я снова заплатила бы эту цену, не колеблясь.

Много позже до меня дошла весть, что Бакари женился на тихой молодой женщине из своего клана — именно на такой жене, какую всегда хотел. Надеюсь, он счастлив. О Дембе я больше ничего не слышала и предпочитаю сохранить в памяти его улыбку под дождём и ощущение его члена внутри меня, пока небо рушилось на землю.

Я рассказываю об этом без стыда, потому что это был лучший год моей жизни — самый свободный, тот, что вернул меня самой себе. Я в одиночку пересекла океан, чтобы учить английскому детей, а в итоге именно я усвоила единственный важный урок: тело женщины — тоже страна, и никто не имеет права устанавливать на его границах пограничный контроль, кроме неё самой.