Моя кузина Камила вернулась и осталась в моей постели

Камила была моей кузиной с тех пор, как мы оба себя помним. Мы росли на одной улице, за одними семейными столами. Ее мать и моя были сестрами и созванивались по три раза в день, так что любая мелочь становилась поводом для встречи: день рождения, выпускной, переезд. До пятнадцати лет я почти не помню ни одних выходных без нее.

Потом они уехали. Мой дядя нашел работу в другой провинции, далеко, в каком-то из тех мест, куда добираются только самолетом, и однажды в марте мы попрощались в аэропорту, не зная, что пройдет четыре года до следующего объятия.

У них все пошло наперекосяк. Дядя начал пить, потом стал приходить поздно, потом и вовсе перестал приходить. Когда тетя наконец решилась на развод, делить было почти нечего. Она вернулась с чемоданом и с Камилой, а моя мать открыла им дверь в слезах.

Мои родители устроили прием в ту же субботу. Когда Камила вышла из такси, я ее не узнал. Она стала совсем другим человеком. Я помнил худенькую девчонку, которая всегда прятала волосы в лицо; та, что обняла меня в тот вечер, была девятнадцатилетней, с обозначенной талией, с грудью, выпиравшей из выреза футболки, и круглой задницей, туго обтягивавшей джинсы. И с новым взглядом на мужчин — прямо в глаза.

— Ты вымахал, — сказала она мне и рассмеялась.

— Ты тоже.

В тот вечер на празднике мы проговорили несколько часов. За четыре часа наверстали четыре года. Я рассказал ей о своих девушках, об учебе, о мотоцикле, который купил на первые заработки. Она рассказала про старую школу, про подруг, которые остались позади, про отца, которого больше не хотела видеть. Но мы не говорили о сексе. Не в тот вечер. Эта тема по-прежнему оставалась территорией, которая нам не принадлежала.

***

В следующий понедельник родители сообщили мне новость.

— Твоей тете нужно вернуться, чтобы подписать бумаги о разводе, — сказала мать, — а мы воспользуемся этим и уедем на несколько дней на юг, все трое. Всего пятнадцать.

— Ладно.

— И Камила остается с тобой. Она не хочет ехать.

— Дома?

— А где еще?

До начала каникул в институте оставалось пять дней. Пятнадцать дней, только мы вдвоем, и впереди все лето. Идея показалась мне одновременно отличной и опасной, хотя тогда я толком не понял почему.

***

Мы отвезли их в аэропорт в пятницу в восемь. Обратно ехали на мотоцикле, медленно, без спешки, потому что ночь была теплой и потому что Камила прижималась головой к моей спине, и мне не хотелось, чтобы этот момент заканчивался. Я чувствовал, как ее грудь прижимается к моей спине на каждом повороте, а руки, обнимавшие меня за талию, постепенно сползали все ниже. По дороге мы заехали съесть пиццу и приехали домой около одиннадцати.

— Здесь огромно, — сказала она, разглядывая гостиную так, будто видела ее впервые.

— Это тот же самый дом, что и всегда.

— Без них он будто другой.

Она была права. Без моих родителей дом словно стал вдвое больше. Каждая комната давила сильнее. Каждое молчание ощущалось.

— Я постелил тебе в комнате моей матери, — сказал я.

Она плюхнулась на диван и сняла кроссовки, помогая себе ногами.

— Можно я тебя о чем-то попрошу?

— О чем угодно.

— Я не люблю спать одна. Никогда не могла. Можно я посплю с тобой?

Она сказала это, не глядя на меня, играя шнурком от кроссовка. Я ответил «да» прежде, чем успел подумать, и сразу понял, что у меня проблема.

— Только я должен тебя предупредить.

— Говори.

— Я сплю голый. Всегда. Ненавижу ночную одежду.

Она рассмеялась и впервые посмотрела на меня с тех пор, как села.

— Я тоже. Значит, мы одинаковые.

— Ну да… если у меня встанет, обещаю направить в другую сторону.

Она расхохоталась и швырнула мне в голову подушку.

— Ты идиот.

***

В спальню мы поднялись уже после полуночи. Перед этим еще немного посидели на кухне, попивая пиво, и понемногу разговор изменился. Не знаю, кто первым перевел его на эту тему, но в итоге мы заговорили о единственном, о чем никогда не говорили.

Она рассказала, что впервые переспала с парнем в двадцать шесть лет. Ей было девятнадцать. История, знакомая всем: он настаивал, она согласилась из любопытства, он вошел в нее сухо, кончил внутрь через три минуты и оставил ее с болью, с горящим влагалищем и с ощущением, что что-то было не так. Потом у нее был обычный парень, который относился к ней хорошо, но который кончал, стоило только до него дотронуться, и никогда не доводил ее до оргазма. Уже почти год она ни с кем не трахалась, сказала она, а последние ночи засыпает, вводя в себя пальцы.

Она выложила это как ни в чем не бывало, прикусив губу, а у меня пересохло во рту. Я тоже рассказал о себе, потому что это казалось справедливым. Долгие отношения с девушкой, которая в постели была зверем, несколько коротких, случайный минет в туалете клуба, который у меня как-то получился. Пока я говорил, я не мог не смотреть на нее. Она научилась сидеть так, чтобы была видна линия бедра, и у нее была привычка прикусывать нижнюю губу, когда она слушала. Белая футболка подчеркивала бюстгальтер и твердые соски под тканью, и любой предлог был ей хорош, чтобы откинуть волосы назад.

Я перестал видеть в ней свою кузину.

— Пойдем спать, — сказала она, вставая. — Уже поздно.

***

В комнате я выключил верхний свет и оставил только лампу на столе. Это была не стеснительность, а отчаянная попытка удержать мысль, будто все еще нормально. Я повернулся к ней спиной, пока снимал одежду, но перед тем как лечь в кровать, обернулся.

Камила стояла по ту сторону, совершенно голая.

Я не был готов увидеть ее такой. Кожа лишь чуть светлее там, где бикини защищало ее от солнца, упругие стоячие груди, темные соски, торчащие, будто им холодно, выбритый наголо лобок с чистой розовой складкой, волосы, падавшие на плечи, и улыбка, в которой не было ничего невинного. Я почувствовал, как член наполняется без спроса, пульсируя, твердея до боли.

— Ну что ж, — сказала она, понизив голос сильнее, чем нужно, и прямо глядя мне на член. — Я помнила тебя поменьше.

— А я — кузину с брекетами.

Мы одновременно нырнули под простыню. Я чувствовал ее дыхание в пятнадцати сантиметрах от своего лица, но довольно долго никто из нас не говорил. Я закрыл глаза и попытался думать о чем угодно другом: о выпускном экзамене, о воскресном матче, о плате за мотоцикл. Не помогло. Член натянул простыню, как палатку.

Стояла чертовски сильная жара. Через десять минут мы оба раскрылись, не сказав ни слова.

— Он все еще там? — спросила она, не поворачивая головы.

— Кто?

— Твой дружок.

Я опустил взгляд. Он стоял колом, прижимаясь к бедру, с блестящим от смазки кончиком.

— Все еще там.

— Думай о чем-нибудь другом.

— Я думаю о многих вещах.

— Это заметно.

Она тихо рассмеялась. Я тоже.

— Камила.

— Что?

— Это неправильно.

— Да.

— Мы кузены.

— Да.

— Почти брат и сестра.

— Почти.

***

Прошло несколько долгих минут, и я подумал, что она уснула. Медленно, почти не двигаясь, я опустил руку и взялся за член. Я не смог бы заснуть, если бы не подрочил. Я начал медленно двигать рукой, сжимая основание и поднимаясь до головки, размазывая большим пальцем предсеменную жидкость. Я не слышал, чтобы она дышала чаще, так что не спешил. Пока ее голос не резанул меня, как луч прожектора.

— Не верю, что ты это делаешь.

Я замер, чувствуя, как член пульсирует в руке.

— Прости.

— У тебя в постели женщина, а ты дрочишь, как пиздюк.

— Да я…

Она не дала мне закончить. Я почувствовал, как она переворачивается, и прежде чем я успел среагировать, ее рука заменила мою. Она взяла его целиком, измеряя пальцами, и тихо выругалась: «блядь», когда поняла, насколько он твердый. Она начала водить рукой медленно, с уверенностью, которой я не слышал в ее голосе, каждый раз, когда поднималась, поворачивая запястье на головке. Она плюнула мне в ладонь и снова взяла его, и теперь влажный звук дрочки наполнил комнату.

— Смотри, какой он у тебя, кузен, — прошептала она. — Весь мой.

Потом она опустила голову и взяла его в рот. Сначала я почувствовал, как язык обводит мне головку, потом губы, плотно сомкнувшиеся на ней, и наконец горло, проглатывающее меня до самого основания. Она сосала жадно, будто месяцами ждала член. Он уходил в ее рот до упора и возвращался вверх, а слюна стекала по подбородку, и она смотрела на меня снизу черными глазами. Мне пришлось укусить тыльную сторону ладони, чтобы не заорать. Она провела языком по яйцам, взяла их по одному в рот и вернулась к члену, всасывая его с запавшими щеками.

Когда она почувствовала, что я уже почти не держусь, что у меня напряглись бедра и сбилось дыхание, она прижала основание другой рукой и посмотрела на меня снизу вверх, с полным ртом.

— Еще нет. Не кончай пока, болван. Я хочу выпить эту сперму, когда сама скажу.

Я потянул ее за руку, чтобы уложить рядом с собой. Я целовал ее шею, плечи, грудь. Укусил сосок, потом другой, отсосал оба до тех пор, пока они не покраснели и не стали твердыми, как камни. Из нее вырывались приглушенные стоны, она выгибала спину, чтобы засунуть мне в рот еще больше груди. Я медленно опустился вниз, проводя языком по животу, укусил ее на уровне бедра и, добравшись между ног, нашел ее насквозь мокрой. Я раздвинул ее двумя пальцами: розовые губы блестели от влаги, набухший клитор торчал из складки.

— Какая же ты мокрая, кузина, — пробормотал я, прежде чем провести первый длинный лиз, снизу вверх.

— Смотри, что ты со мной делаешь, — выдохнула она, запуская пальцы мне в волосы и прижимая мое лицо к себе.

Я вылизал ее до глубины. Я медленно сосал клитор, как сосок, водил по нему языком кругами, пока она не начала дрожать. Я ввел два пальца и нашел внутри точку, ту вздутую вверх, и тер ее, пока продолжал сосать. Камила извивалась, стонала, не сдерживаясь, сжимала мне голову бедрами.

— Ой, кузен… ой, вот так, вот так, не останавливайся, лижи мне пизду, лижи еще…

Она кончила мне в рот, сжав ногами так, что у меня перехватило дыхание, теплым потоком обдав мне лицо и пальцы.

***

Я перевернул ее на живот. Провел языком по спине до самого низа, укусил обе половины задницы, а когда добрался до самого края, развел ее обеими руками. Я широким лизом прошелся от дырочки до клитора и вернулся вверх. Я не ожидал того, что сделал: я вылизал и ее там тоже, вталкивая острие языка в анус, кружась вокруг него, плюя и возвращаясь снова. Я чувствовал, как она трясется, как утыкает лицо в подушку, как впервые за эту ночь произносит мое имя, как толкает задницей мне в рот, выпрашивая еще. Я ввел два пальца в ее влагалище, пока продолжал работать языком с другой стороны, пока она уже не смогла больше и не кончила во второй раз, выкрикивая мне что-то, чего я не разобрал.

— Иди сюда, — попросила она, снова переворачиваясь, задыхаясь. — Трахни меня уже. Вставь мне.

Я достал презерватив из ящика. Натягивал его неуклюжими руками, пока она облизывала пальцы, глядя на меня. Я устроил ее с ногами у меня на плечах и приставил головку члена к входу во влагалище. Потер им там, вверх-вниз, намокая сам, и она сама сунула руку и направила меня внутрь.

— Всего, — пробормотала она. — Вставь мне его весь.

Я входил медленно, миллиметр за миллиметром, глядя ей в лицо и видя, как она открывает рот и закрывает глаза по мере того, как я вгоняю его все глубже. Она была тугой, теплой, мокрой настолько, будто хотела проглотить меня целиком. Когда я дошел до конца, из нее вырвался долгий стон. Я не хотел упустить ни секунды. Она вонзила ногти мне в предплечья, до крови. Я начал двигаться, почти полностью вынимая его и снова погружая внутрь, и впервые мне было так важно это движение, этот ритм.

— Сильнее, кузен, трахни меня сильнее…

Мы попробовали несколько поз. На боку, с ее ногой у меня на бедре и членом, входящим сбоку, чувствуя, как он трется совсем по-другому. Она сверху, скачущая на мне, с грудью, подпрыгивающей у моего лица, держащая меня за запястья и припечатывающая их к матрасу, пока двигалась так, будто хотела меня сломать. У спинки кровати, она на коленях спиной ко мне, держась за спинку, а я трахал ее, стоя на коленях, держась за талию и вбивая в нее с силой, пока ее ягодицы били по животу и издавали звук пощечины. Лучшим в итоге снова оказался первый вариант: с ее ногами, согнутыми к груди, и спиной на матрасе, согнутой пополам, с влагалищем, направленным вверх. Так глубоко, что он царапал ей шейку матки при каждом ударе, и она кричала на каждом толчке. Я кончил с хриплым стоном, уткнувшись головой ей в шею, выливаясь в презерватив рывками, которые не прекращались. Я почувствовал, как она тоже сжимается, кончая третий раз, кусая меня за плечо.

— Только не говори, что все, — сказала она, не открывая глаз.

— Дай мне минуту.

***

Я дал ей больше, чем минуту. Я целовал ей спину, пока менял презерватив и снова вталкивал ей член в рот, чтобы он снова стал твердым. Она сосала его боком, не выпуская, пока он снова не стал как камень. Она устроилась у стены на четвереньках, с поднятой задницей и свисающей грудью, и медленно сказала, повернув голову:

— С другой стороны.

— Ты уверена?

— Я уже тысячу лет хочу попробовать. Мне никогда не трахали задницу. Давай, открой мне.

Я действовал постепенно. Плюнул ей между ягодиц хорошей струей слюны, раздвинул половинки и круговыми движениями провел большим пальцем, пока дырочка не расслабилась и не начала раскрываться. Потом ввел палец, до самого конца, и она застонала и подалась назад. Добавил второй. Делал ей массаж двумя пальцами, вращая внутри, а другой рукой ввел еще два пальца в вагину и большим пальцем сжал клитор. Она вся была скользкая. Потом я приставил головку члена к анусу, нажал и осторожно вошел, три миллиметра, еще три. Она дышала длинными рывками, вцепившись руками в подушку.

— Медленно… медленно… ой, блядь, какой большой…

Когда я оказался внутри весь, с яйцами, прижатыми к ее влагалищу, она на несколько секунд замерла, привыкая. Потом начала двигаться сама, толкать задницу мне навстречу, сначала медленно, потом быстрее, и я понял, что ей не нужно, чтобы я был осторожнее, чем уже был. Я взял ее за талию и начал трахать всерьез, вынимая член почти полностью и снова вбивая его ей в задницу. Ощущалось иначе, теснее, горячее. Она сунула руку между ног и начала дрочить клитор в моем ритме, двумя быстрыми пальцами, и через несколько минут вся задрожала.

— Я кончаю, я кончаю, кузен, не останавливайся, трахни меня, трахни меня в задницу…

Мы кончили одновременно. Я не понял, в какой именно момент. Я почувствовал, как ее задница сжимается в спазмах вокруг члена и вырывает у меня оргазм изнутри, пока она кричала в подушку и терла клитор до тех пор, пока у нее не осталось воздуха.

Мы рухнули на бок, она все еще красная в лице, а я липкий от пота, и мы молчали. Прошло немного времени, прежде чем мы поняли, что смеемся.

***

На следующее утро меня разбудил язык Камилы на теле. Она вылизывала мне живот, потом яйца, потом взяла его в руку и начала сосать, пока член был еще мягкий. Я почувствовал, как он твердеет у нее во рту, и она рассмеялась с полным ртом. Я не открывал глаза, пока не смог больше терпеть. Я взял ее голову обеими руками и засунул член ей в горло, сначала медленно трахая рот, а потом уже до конца. Я кончил ей в рот, и она все проглотила, провела языком по губам и рассмеялась так, будто это было самым смешным на свете.

— Доброе утро, кузен, — сказала она, положив голову мне на живот.

Я трахнул ее до завтрака, на кухне, когда она сидела на столе с разведенными ногами, а я вылизывал ей пизду, пока кофе варился, а потом вогнал ей туда же член, пока чашка не упала на пол. Я трахнул ее снова после обеда, на диване, когда она была сверху, медленно двигалась и кусала меня за рот. Второй вечер был длиннее первого: я вылизывал ей пизду, пока она не кончила три раза подряд, а потом трахал ее всеми способами, какие только приходили в голову. Третий начался на диване в гостиной, где она стояла на коленях и отсасывала мне, а закончился на кухне, у столешницы: я трахал ее сзади, одной рукой прижимая ее лицо к мрамору за затылок, а другой теребя ее клитор. Четвертый я не считаю. На пятый мы оба проснулись с натертой кожей, раздраженным членом, опухшей пиздой и ноющими мышцами.

Мы взяли трехдневное перемирие. Заказывали еду на дом, смотрели сериалы, растянувшись на диване с переплетенными ногами, спали по двенадцать часов подряд. Потом начали снова, на этот раз медленнее, как два человека, которые уже знают, что любит другой: где трогать, когда сжимать, в какой момент перевернуть, а в какой — оставить ее сверху.

Когда в конце второй недели родители позвонили и сообщили, что вернутся в воскресенье, мы оба посмотрели друг на друга, не говоря ни слова.

— И что теперь? — спросила она.

— Не знаю.

— Я тоже.

Единственное, что мы знали: эти пятнадцать дней не будут последними.