Моя мать научилась снимать мне напряжение после несчастного случая

Ми́рлена рано родила детей, и в свои сорок два она по-прежнему выглядела старшей сестрой Ванесы. Светлая кожа, тёмные волосы, всегда собранные в хвост, узкая талия и большие сиськи, которые заполняли любую одежду. Но по-настоящему головы заставляла поворачивать её задница — огромная, упругая, которую невозможно было скрыть под любой тканью. Я замечал её тысячу раз и тысячу раз заставлял себя забыть, стискивая зубы и спуская штаны в одиночестве у себя в комнате, чтобы сбросить жар, думая о ней.

Тем вечером мы были в приёмном покое из-за меня. Я сломал правую руку, валяя дурака в парке, и теперь кисть и предплечье были в гипсе, пахнущем свежей штукатуркой.

— И как ты будешь конспектировать в универе с такой рукой? — спросила Ванеса, сидевшая рядом со мной.

— Научусь писать левой. А если нет — буду фотографировать доску, — ответил я, глядя, как медсестра заканчивает повязку.

— Тебе только и приходит в голову ломаться, как клоуну, — вздохнула мать.

— Готово. Как только врач подпишет выписку, можете ехать домой, — сказала медсестра и вышла из палаты.

— Мам, идите вперёд. Как только мне дадут бумагу, я вас догоню, — сказал я.

— Мы тебя подождём, сын.

— Лучше пойдём, мам, заодно мороженое съедим, — настояла Ванеса.

— Ладно. Если что — напишешь нам, — уступила Мерлена, и они обе ушли.

Я пробыл один несколько минут, пока медсестра не вернулась с выпиской в руках. Ей было около тридцати с чем-то, с живым взглядом и лёгкой улыбкой.

— Слушай, — вдруг сказала она, резко остановившись, — это была твоя мать?

— Да.

— Твоя настоящая мать? Та, что тебя родила?

— Вполне уверен, что да.

— Боже мой. Она просто отпад. Теперь понятно, почему у тебя так стояк стоит.

— В смысле, как так? — спросил я.

Она опустила взгляд к моей паховой области. Под спортивными штанами выпирала огромная эрекция, казалось, ещё немного — и ткань лопнет, а головка чётко проступала под хлопком.

— Извините, я не хотел… — пробормотал я, краснея от стыда.

— Спокойно, это совершенно нормально, — сказала она, не отводя глаз от моего бугра. — С такой матерью у кого угодно встанет.

— Ты правда говоришь это из-за неё?

— Не притворяйся. Ты видел, какая у неё задница? И эти сиськи. Не говори мне, что такой мужчина, как ты, никогда не засматривался.

— Если честно… может, я и засматривался больше, чем следовало.

Я выпалил это не подумав, и впервые не пожалел.

— Знаешь что? — сказала она, снова глянув на дверь. — В конце коридора есть туалет. Отдельный. Защёлкнись. Когда постучу три раза, откроешь.

И она ушла, не дожидаясь ответа.

***

Я подождал пару минут, встал и пошёл в туалет, который она мне указала. Закрылся на задвижку. Сердце колотилось бешено, а член не переставал пульсировать в штанах. Три глухих удара раздались в дверь. Я открыл, и она проскользнула внутрь, сама заперев за собой вторую защёлку.

— Ну-ка, посмотрим, что у тебя там, с одной сломанной рукой и срочностью, которая не может подождать, — сказала она, прикусив губу.

Я сел на край унитаза и одним рывком стянул штаны до колен. Мой член взвился, как пружина, твёрдый и пульсирующий, с блестящей от предсемени головкой.

— Господи Иисусе, — пробормотала она, широко распахнув глаза. — И по работе я видела немало хуёв, поверь. Но этот…

— Тебе нравится? — спросил я, осмелев.

— Обожаю. Огромный, просто жирнющий. Смотри, как он у тебя дёргается.

Она опустилась на колени между моих ног на холодную плитку. Белый свет туалета падал ей на собранные волосы. Она обхватила его правой рукой, сжимая у основания, а большим пальцем размазала каплю с головки по всему стволу, делая его блестящим.

— Давно у меня не было такого близко, — сказала она и начала медленно водить кулаком вверх-вниз, глядя, как кожа натягивается и отпускает. — Можно?

— Отсоси мне, — ответил я без раздумий. — Пожалуйста.

Сначала она провела им по щеке, размазывая по лицу жидкость, уже сочившуюся из головки, оставляя липкий след от скулы до губы. Потом высунула язык и облизала меня снизу вверх, от яиц до венчика, задержавшись на уздечке и вдавливая кончик языка в щёлку, чтобы вытащить из меня ещё предсемени. Когда она наконец открыла рот, целиком взяла головку и начала сосать, втягивая щёки внутрь и создавая вакуум, от которого у меня вырвался хриплый стон.

— Охренеть… — выдохнул я.

Она улыбнулась с членом во рту и стала заглатывать глубже, сантиметр за сантиметром, пока я не почувствовал мягкое сопротивление её горла. Она чуть поперхнулась, отстранилась, с ниткой слюны, свисающей с губы, перевела дыхание и снова опустилась до конца. Во второй раз уже не подавилась: проглотила его целиком, уткнувшись носом мне в лобок, и застыла так на несколько секунд, сухо сглатывая вокруг головки.

— Тебе нравится, как я его сосу? — спросила она, вынимая его, с хриплым от переполненного горла голосом. — Представь, что это она, если хочешь. Меня это не обидит.

— Тебе не следовало этого говорить, — выдохнул я.

— Но тебя ведь заводит, да? Представь свою мамочку, сосущую эту толстую херню. Представь этот ротик у охрененной женщины, заглатывающий собственного сына.

Я не ответил. Левой рукой я схватил её за затылок и чуть сильнее толкнул вперёд. Она не сопротивлялась; наоборот, устроилась поудобнее, положила обе руки мне на бёдра и ускорила темп. Голова поднималась и опускалась, губы туго и красно обхватывали мой член, язык работал снизу на каждом движении вниз. Я слышал влажные звуки, хлюпанье слюны, тихие подавленные рычания, вырывавшиеся у неё из груди каждый раз, когда она насаживалась до самого упора.

— Я сейчас кончу, — предупредил я.

Она вовремя вынула его изо рта, рывком расстегнула блузку и сбросила бюстгальтер, выпуская две белые груди, увенчанные тёмными твёрдыми сосками. Поднеся член к декольте, она зажала мой ствол между грудями и начала двигаться вверх-вниз, сплёвывая в ложбинку, чтобы смазать, и тру трясущуюся горячую плоть об меня в бешеном ритме.

— Заканчивай сюда, — сказала она. — Кончи на сиськи этой медсестры и думай о ком хочешь. Думай о ней, о своей матери, распиши мне сиськи, думая о маме.

Я стиснул зубы. Наслаждение ударило по спине, как электрический разряд, и я излился между её грудей в судорогах, выпуская струю за струёй, которые запачкали ложбинку, шею и подбородок. Она открыла рот и высунула язык, чтобы поймать последние капли, позволяя густым каплям стекать ей на лицо. Когда я закончил, она выжала член от основания до головки, выдавливая последнюю каплю, и слизала её, очищая головку.

— Господи, сколько же ты в себе держал, — рассмеялась она, без спешки вытираясь бумажным полотенцем. — Ладно, одевайся и выходи, пока кто-нибудь не спросил. Я тут уберу этот бардак.

Я как мог натянул одежду одной рукой. Прежде чем открыть дверь, она меня остановила.

— Совет, — сказала она. — Не трать то, что у тебя есть дома, впустую. Матери понимают больше, чем ты думаешь. Скажи ей прямо.

***

Я вышел с выпиской в руках и встретился с ними на улице.

— Готов? — спросила Мерлена, увидев меня.

— Да, поехали.

— Весело было? — бросила Ванеса, когда мы шли к машине.

— Что? — я недоверчиво повернул голову.

— Ну, медсестра хорошо тебя обслужила? Только на штаны посмотри.

Я опустил взгляд. На спортивках было маленькое, выдающее пятно.

— Я… — начал я.

— Спокойно, ты мне ничего не должен объяснять, — перебила она, пожав плечами. — Мама всегда говорит, что мужчинам нужен уход, и что наша обязанность — им помогать.

Я онемел до конца пути. Моя мать говорила такие вещи?

***

Дома ночь прошла с подозрительной нормальностью. Мы поужинали, каждый ушёл к себе в комнату, а около полуночи я встал в ванную. Спать не получалось. Слова медсестры и сестры крутились в голове.

«Не трать то, что у тебя есть дома, впустую. Скажи ей прямо».

Не заметив как, я снова стоял с каменным стояком. Я опёрся о раковину и начал медленно дрочить левой, вспоминая вечер. Дверь была приоткрыта, но дом спал. Или я так думал.

— Сынок.

Голос матери похолодил мне кровь. Я резко обернулся. Мерлена стояла в проёме в тонком халате и с распущенными волосами впервые за весь день.

— Я… я просто… — запнулся я.

— Ты мне ничего не должен объяснять, — сказала она и начала закрывать дверь.

— Мам! — позвал я.

Она снова открыла.

— Что, милый?

— Зайди, пожалуйста. Мне нужно поговорить с кем-то, кому я доверяю. И это должно быть здесь.

Мерлена поколебалась, но вошла. Она взяла стул из угла и села, повернувшись ко мне спиной, пока я всё ещё стоял лицом к раковине.

— Расскажи, что с тобой, — сказала она.

— Со сломанной рукой всё даётся вдвойне тяжело.

— Это я понимаю, но…

— Дай мне договорить. То, что ты сейчас видела… я себя снимал. Просто в больнице со мной кое-что случилось.

— Что с тобой случилось? Не пугай меня.

— Медсестра вызвала уролога. Говорят, у меня… — я поискал слово, — состояние. Если я не разряжаюсь часто, давление поднимается и это может привести к чему-то серьёзному.

— Почему ты мне раньше ничего не сказал? — встревожилась она.

— Потому что я не собирался показывать хер матери.

— Это твоё здоровье, дурачок. От меня ты ничего не скрываешь. Повернись.

— Ты уверена?

— Повернись и подойди.

Я развернулся, всё ещё стоя с эрекцией, и сделал шаг к ней. Мерлена прикрыла рот рукой.

— Святые небеса, — пробормотала она. — Почему ты мне не сказал? Смотри, какой он у тебя.

— Он очень плохо выглядит? — спросил я, изображая тревогу.

— Нет… наоборот. — Она сглотнула, не отводя взгляда от моей торчащей херни в ладони от её лица. — Я, честно, никогда такого не видела. Даже близко.

— Никогда?

— Никогда, сынок. У твоего отца и наполовину не такой большой.

— Думаешь, я буду пугать женщин?

— Совсем наоборот. Думаю, ты им будешь нравиться ещё больше. — Её голос стал хриплым шёпотом. — Нам всем нравятся… такие большие.

***

— Как жаль, что всё из-за этого состояния, — сказал я, позволяя ловушке сработать.

— Ты упомянул что-то про давление, — сказала она, стараясь звучать деловито. — Есть способ это исправить?

— Да. Мне нужно часто разряжаться, чтобы компенсировать. Но вот в чём проблема.

— В чём?

— Правая — рабочая рука, а она у меня бесполезна. Левой у меня не получается добиться нужной чувствительности. Я уже несколько дней не могу кончить.

Мерлена на мгновение замолчала, глядя мне прямо в глаза и снова сглатывая.

— И что ты хочешь, чтобы я сделала, сынок?

— Не знаю. Ты же женщина. Может, ты могла бы… помочь мне добиться возбуждения.

— Да что ты такое говоришь! — она резко встала, но к двери не двинулась. — Как я вообще могу тебе с этим помочь?

— Я не прошу тебя трогать меня. Просто… дай мне смотреть. Чтобы добиться того возбуждения, которого я не могу получить рукой.

Она очень долго молчала, размышляя. Потом вздохнула.

— Садись ты на стул. Я останусь стоять, — приказала она очень тихо. — И не говори громко, а то разбудишь сестру.

Мы поменялись местами. И тогда, медленно, моя мать начала развязывать халат.

— Что ты делаешь, мам?

— То, что ты попросил. Только чтобы ты добился своего возбуждения. И всё.

Под халатом на ней был красный кружевной комплект, которого я никогда раньше не видел: бюстгальтер, едва сдерживавший груди, и тоненькие стринги, врезавшиеся ей между ягодиц. Она повернулась, подставив мне спину и ту огромную задницу, что не давала мне спать столько раз.

— Теперь делай, — сказала она, не глядя на меня.

— Смотреть на тебя?

— Ну конечно, дурачок. На кого же ещё?

Я начал двигать левой рукой, уставившись на изгиб её спины и кружево, которое почти ничего не скрывало.

— Тебе нравится то, что видишь? — спросила она.

— Очень. У тебя потрясающее тело, мам.

— Не сдерживайся. Говори то, что тебя по-настоящему заводит. Без стыда.

— Мне неловко говорить это тебе.

— Неловкостью ты не закончишь, сынок. Скажи мне эти грязные вещи, которые нравятся мужчинам. Мне их говорит твой отец, мне их говорят на улице. Почему ты не можешь? Если кто и имеет право смотреть на меня, так это ты.

— Я правда могу?

— Я тебя родила. Если кто и имеет право желать меня, так это мой собственный сын. Давай, говори.

— У тебя самая вкусная задница, которую я видел в своей ёбаной жизни, — сказал я, ускоряя движение рукой. — У меня встаёт от одного того, как ты ходишь по дому. Сколько раз я кончал, думая о том, как вогнать тебе член между этими ягодицами.

— Этого я не ожидала, — тихо рассмеялась она, покачивая задницей из стороны в сторону для меня. — Тебе так нравится задница твоей матери?

— Я схожу с ума. Я хочу её укусить, мам. Хочу укусить всю.

— Отойди на шаг назад, — вырвалось у меня. — Пожалуйста.

Мерлена отступила, пока не оказалась в сантиметрах от меня. Я встал без раздумий и потёр своим членом её ягодицы поверх кружева, прижимая головку к горячей ложбинке между половинками.

— Сын! Нет, мы так не договаривались, — запротестовала она, но выгнула спину и отставила зад назад, не отходя.

— Рукой я ничего не чувствую, мам. Помоги мне, пожалуйста.

— Только трёшься, — сдалась она, тяжело дыша. — Дальше этого не пойдёт.

Я продолжил тереться о неё, сначала медленно, потом с большим рвением, хватая её за бедро здоровой рукой и вдавливая член между ягодицами поверх ткани. Я подтолкнул её на шаг ближе к раковине, и она опёрлась руками о мрамор, подставляя мне задницу, сама того не осознавая. Красное кружево уже само отодвигалось, утопая между мясистых половинок.

— Тебе хоть нравится? — спросила она, и в голосе уже не было упрёка.

— Слишком сильно.

— Я вижу. Ты меня всю намочил.

Левой рукой я спустился к стрингам и отодвинул их в сторону. Я увидел блестевшую между её бёдер влагу, тёмные ухоженные волосы, распухшие губы. Я провёл членом по её щели сверху вниз, не входя, пропитывая её соком собственной матери.

— Сын, не… — прошептала она, но развела ноги ещё шире.

— Помогаешь мужчине в доме, мам? — раздался голос у двери.

Мы оба окаменели. Ванеса стояла, прислонившись к косяку, и наблюдала с улыбкой, в которой не было осуждения.

— Дочка! Боже, это не то, чем кажется, — Мерлена отпрянула от меня, пытаясь прикрыться халатом.

— Спокойно, мам. Я не пришла устраивать драму. Вообще-то мне бы хотелось, чтобы вы продолжили.

— Что?

— Ты сама как-то сказала мне, что женщины пришли в этот мир, чтобы заботиться о мужчинах, которых мы любим, — сказала Ванеса, неторопливо входя внутрь. — Я не собираюсь устраивать скандал из-за того, что ты следуешь собственному правилу.

— Я не хочу, чтобы это оставило на тебе след, дочка.

— Никакого следа не будет. К тому же, — добавила она, глядя на меня, — я давно знаю, что тебе нравится мама, братец.

— Это правда? — Мерлена повернулась ко мне.

— Ты просто охрененно красивая, мам. Даже медсестра в больнице сказала, что ты выглядишь как богиня.

— Ты нравишься даже женщинам, мамочка, — рассмеялась Ванеса.

— И почему ты никогда мне этого не сказал, милый? — спросила Мерлена, уже без следа злости.

— Как я должен был сказать тебе, что хочу трахнуть собственную мать?

— Я бы отнеслась к этому с пониманием. Пока у тебя никого нет, мне и заботиться о тебе. — Она погладила меня по щеке с такой нежностью, что я растаял. — Пока у тебя есть мать, тебе всегда будет где разрядить этот член.

— Пользуйся предложением, братец, — сказала Ванеса из дверей, скрестив руки так, словно устраивалась на хорошее шоу.

Мерлена полностью повернулась, уронила халат на пол и встретила мой взгляд с новой решимостью, словно только что перешла черту, которую обводила уже много лет.

— Запри на защёлку, — сказала она. — И говори тише. Что бы ни произошло этой ночью, это останется между нами троими.

Я задвинул щеколду здоровой рукой. Когда я обернулся, мама уже успела снять бюстгальтер, выпустив две большие упругие груди с тёмными торчащими сосками. Она стянула мокрые стринги, бросила их на пол и осталась передо мной голой, с покрасневшей кожей и блестящими от влаги волосками на лобке.

— Иди сюда, — прошептала она.

Я подошёл и прижался к её телу. Она взяла мой член рукой и начала медленно дрочить, глядя на него, оценивая вес и толщину.

— Боже, сын… он у меня в руку не помещается. Иди, садись.

Она подтолкнула меня к стулу и опустилась на колени между моих ног, точно так же, как несколько часов назад сделала медсестра. Но это была моя мать. Это была Мерлена. Рот, который давал мне бутылочку, который целовал меня в лоб перед сном, теперь раскрывался вокруг моей головки с почти священным медленным почтением.

— Мам… — простонал я.

Она сомкнула губы вокруг венчика и опустилась ниже, сосая меня всей ртом, помогая себе рукой у основания. Язык проходил по всей нижней стороне, пока она поднималась и опускалась. Потом она вынула его, сплюнула нитку слюны на головку и снова заглотила до конца, издавая те влажные звуки, которые отдавались от плитки в ванной.

— У тебя это потрясающе получается, — выдохнул я.

— Практика годами, милый, — хрипло сказала мама. — И такого хорошего у меня во рту ещё не было.

Ванеса уже сидела на краю ванны, чтобы лучше видеть. Она задрала ночную рубашку до бёдер и держала руку между ног, медленно лаская себя, пока смотрела, как мама ест у меня член.

— Заглотни его целиком, мамочка, — прошептала она. — Чтобы ты почувствовала его в горле.

Мерлена послушалась. Расслабила челюсть, глубоко вдохнула носом и насадилась на мой член до самого конца, пока губы не прижались к моему лобку. Она застыла так, с горлом, сжимающим меня, пока у неё не выступили слёзы. Когда она вышла, от её подбородка свисала нитка слюны, смешанной с предсеменем.

— Встань, — сказал я. — Я хочу видеть тебя всю.

Она поднялась. Я схватил её за талию здоровой рукой и развернул, прижимая к раковине. Образ ударил меня прямо в грудь: моя голая мать, опирающаяся на мрамор, её огромная задница торчит ко мне, спина выгнута, ждёт. Я шлёпнул её по одной ягодице, и мясо упруго дрогнуло.

— А-ах… — застонала она и повела задницей, требуя ещё.

Я укусил её за шею, схватил одну грудь левой рукой, сжал сосок между пальцами и провёл членом по щели её задницы, пока не нашёл промокший вход в её киску. Головка утонула всего на пару сантиметров, а я уже почувствовал, как она раскрывается вокруг меня, тесная и раскалённая.

— Осторожнее, сынок, — прошептала она. — Он очень большой. Вставляй медленно.

— Потерпи, мам.

Я толкнулся бёдрами и входил в неё сантиметр за сантиметром, чувствуя, как стенки её киски растягиваются, пропуская меня. Когда я дошёл до упора и мои яйца ударились о неё, мама вырвала долгий, глухой стон, прикусив запястье, чтобы не закричать.

— Весь внутри, — выдохнул я. — Ты вся моя, мам.

— Вся твоя, милый. Трахай меня. Трахай так, как хотел все эти годы.

Я почти полностью выходил и снова вгонял её до упора. Потом ещё раз, и ещё, хватая её за бёдра здоровой рукой. Большая задница тряслась на каждом ударе, шлёпаясь о мой пах с влажным, мясистым звуком. Она толкалась назад, искала меня, скользя по мрамору.

— Вот так, сын, вот так… сильнее… порви мне киску…

— Смотри на неё, братец, — прошептала Ванеса из ванны, запустив два пальца между собственных губ. — Смотри, как у неё всё двигается. Мама всегда знала, что нам нужно.

Я ускорился. Схватив её хвост, который снова сам собой собрался, я дёрнул, заставляя её ещё сильнее выгнуть спину. Её груди били по раковине. Ванная наполнилась звуками ударов бёдер, сбивчивого дыхания, тихих стонов, которые мама всё же выпускала, хоть и пыталась прикусить губу.

— Задницу, мам, — выдохнул я. — Хочу попробовать и твою задницу.

— Пока нет, сынок, ты меня сломаешь… — но, говоря это, она оттолкнулась от раковины и повернулась. — Давай, сначала хочу видеть твоё лицо, пока ты в меня входишь.

Она уложила меня на пол с такой решимостью, которой я за ней не знал. Оседлала меня, взяла мой член и сама стала насаживаться на него, медленно опускаясь, пока не села сверху. Я видел, как он исчезает целиком в её киске, пока она откидывала голову назад и выдыхала.

— Вот так, милый, — сказала она, упираясь ладонями мне в грудь. — Теперь дай мне самой.

Она начала двигаться. Сначала медленно, скачя на мне и вращая бёдрами по кругу, пока мой член был воткнут до самого дна. Потом стала подниматься и опускаться, груди подпрыгивали перед моим лицом, рот приоткрыт. Я схватил одну грудь здоровой рукой и потянул её к себе, жадно сосая сосок.

— Да, сынок, соси меня, как когда был маленьким, — выдохнула она. — Соси мои сиськи, пока я скачу на твоём члене.

Ванеса подошла, опустилась рядом с нами на колени и поцеловала маму в рот, долгим поцелуем, язык к языку. Потом отстранилась и лизнула ей шею.

— Ты делаешь ему огромный подарок, мамочка, — прошептала она ей на ухо. — Трахни его как следует.

Мерлена ускорилась. Задница сильнее и сильнее шлёпала по моим бёдрам. Её киска сжималась вокруг меня, сдавливая волнами.

— Я сейчас кончу, сынок, — простонала она. — Сейчас кончу на твой член.

— Кончай, мам. Кончай хорошо.

Она опустилась до самого дна, застыла там и начала дрожать. Я почувствовал, как её киска пульсирует на моём члене, судорожно сжимая меня, пока из горла у неё не вырвался приглушённый стон, а ногти не впились мне в грудь. Горячая струя намочила мои бёдра.

— Теперь я, мам, — сказал я, сжав её бёдра. — Повернись снова спиной. Хочу заполнить тебя сзади.

Она поднялась, дрожа, повернулась и снова упёрлась в раковину. Я встал позади и с одного толчка вогнал член внутрь. Я начал трахать её без тормозов, хватая за бёдра здоровой рукой и вбиваясь в неё изо всех сил. Её задница ходила ходуном волнами, мрамор скрипел, и она начала тихо умолять.

— Кончи внутрь, сын… весь внутрь… всё нормально, твоя мать не может забеременеть… заполни меня…

Это меня добило. Я почувствовал, как волна поднимается от яиц, стиснул зубы и вогнал её до упора именно в тот миг, когда сорвался. Струя за струёй горячее семя наполняло её киску, так много, что оно уже начало переливаться через края и стекать по бедру, прежде чем я полностью кончил.

— Боже, мам… — выдохнул я, прижимаясь лбом к её вспотевшей спине.

— Тсс, спокойно, милый, — пробормотала она, всё ещё дрожа. — Я здесь. Я всегда буду здесь для тебя.

Я медленно вынул член и увидел, как густая белая нитка стекает из маминой киски и бежит по внутренней стороне бедра до колена. Ванеса присела, провела пальцем, собрала её и медленно облизала, посасывая.

— Оставь мне немного на завтра, братец, — сказала она, подмигнув мне. — Похоже, эта твоя болезнь заразна.

Мерлена повернулась, всё ещё голая, и поцеловала меня в рот. Долгий поцелуй женщины, а не матери. Потом она снова погладила меня по щеке с такой нежностью, что я опять растаял.

— Когда понадобится, ищи меня, — прошептала она. — В любое время. Без стыда.

Я бросил последний взгляд на ванную: моя мать, голая и испачканная моей спермой, сестра с блестящими губами, задвижка на месте, дом спит. И впервые я понял, что та выдуманная болезнь в больнице вылечит мне всю жизнь целиком.