Коктейль, на который моя дочь не дала мне попасть
Я был у себя в комнате и как раз заканчивал одеваться, когда в последний раз нанес на себя парфюм. Костюм сидел на мне отлично — тот самый, что я надеваю только на важные встречи. Этим вечером меня ждал коктейль с парой партнеров и двумя инвесторами, за которыми я гонялся уже несколько месяцев, людьми, которые решают, с кем вести дела, по тому, как ты входишь в дверь.
Телефон завибрировал на комоде. Это было сообщение от Мариэлы, моей дочери. Я уже готова, жду тебя там, где договорились. Я невольно улыбнулся. Положил ключи в карман, выключил свет и спустился на парковку.
Я без спешки ехал по сияющему городу. Подъехал к дому моей бывшей жены, где Мариэла все еще жила, пока заканчивала аспирантуру, и увидел, как она выходит через калитку теми самыми длинными шагами, что были у нее с детства. В двадцать шесть она все еще ходит так, словно мир принадлежит ей.
С тех пор как мы с ее матерью расстались, прошло три года. Это было одно из тех цивилизованных расставаний, которые заканчиваются хуже, чем с криками: мы не ненавидели друг друга, просто стали чужими под одной крышей. Мариэла тогда уже была взрослой, так что я никогда не относился к ней как к девочке, которую нужно оберегать от мира. Я относился к ней так, как она того и заслуживает: как к женщине, которая прекрасно понимает, что делает.
Может, поэтому то, что у нас есть, и началось именно так — так, что ни один из нас не смог бы сказать, в какой момент линия пошла наперекосяк. Один ужин, лишний бокал, разговор, который затянулся до часа, когда отец с дочерью уже не разговаривают. А потом мы вдруг оказались по ту сторону, и она уже стояла на коленях у меня между ног, сосала мой член так, словно родилась для этого.
Она села в машину и быстро поцеловала меня в щеку, словно ничего не случилось.
— Привет, папа, — сказала она и пристегнулась.
— Привет, принцесса. Готова скучать на моих партнеров?
Она рассмеялась. Я тронулся, и мы снова поехали, а она рассказывала мне про свою неделю: про работу, которую едва успела сдать, про невыносимую преподавательницу, про подругу, которая в энный раз поссорилась с парнем. Я кивал, вставлял кое-какие замечания, но правда была в том, что я смотрел на нее куда больше, чем слушал.
В тот вечер она была особенно красивой. На ней было короткое черное платье и темные чулки, поднимавшиеся по ногам и скрывавшиеся под тканью. Туфли на каблуках. Немного макияжа, ровно сколько надо. Я непроизвольно вздохнул, и она, которая ничего не пропускает, повернула голову и застала меня за тем, что я на нее смотрю.
Сначала она ничего не сказала. Только опустила взгляд на запястье, посмотрела на часы и прикусила губу.
— Остановись на минутку, — тихо попросила она.
Было шесть сорок. Вечер уже угасал, а улицы в том районе рано пустеют. Я сбавил скорость, поискал место рядом со входом в пустой переулок и припарковался. Я уже собирался спросить, что случилось.
Она не дала мне.
Наклонилась через рычаг передач и поцеловала меня. Медленно, жадно — такой поцелуй не бывает случайным.
Мне безумно нравился вкус ее рта: клубничная помада, смешанная со свежей мятной прохладой дыхания. Я обнял ее за талию, притянул ближе и углубил поцелуй. Это было как держать нечто хрупкое и опасное одновременно. Мариэла легонько прикусила мне нижнюю губу, медленно, и я понял то, что уже и так знал: у нас обоих было по две недели накопившегося желания.
Потому что вот кем мы стали за эти месяцы. Отец и дочь на людях, любовники за закрытыми дверями. И две недели без траха — это слишком много для нас обоих.
Одна из моих рук нашла ее колено и медленно поднялась по бедру, под платье. Жар ее кожи сквозь плетение чулок затуманил мне голову. Я поднялся выше, коснулся края трусиков и обнаружил, что они насквозь мокрые. Отодвинул ткань и ввел в нее два пальца сразу, до упора. Она была настолько мокрой, что пальцы вошли без малейшего сопротивления, и из ее пизды раздался непристойный влажный звук, который мгновенно встал мне колом под молнией.
— Черт, папа, — задыхаясь, выдохнула она мне в рот, выгибая бедра, чтобы я вошел глубже. — Я уже мокрая с тех пор, как вышла из дома.
Я трахал ее пальцами прямо там, в машине, пока она лизала мне шею и покусывала ухо. Ладонь ударяла по клитору каждый раз, когда я входил до конца, и она извивалась на сиденье, одной рукой вцепившись в руль, а другой расстегивая мне брюки. Она вытащила мой член и обхватила его ладонью, крепко сжала, двигая вверх-вниз с той самой жадной спешкой, которую я в ней знал.
— Отвези меня к себе, — пробормотала она, отстранившись лишь чуть-чуть, с блестящими губами и мутным взглядом. — Забудь про коктейль. Хочу, чтобы ты засунул мне его так, чтобы я потом не могла ходить.
И на этом все закончилось. Коктейль был отменен у меня в голове еще до того, как она договорила фразу. Я вытащил пальцы из ее пизды и облизал их у нее на глазах. Мариэла смотрела, как я это делаю, и прикусила губу, а потом спрятала мой член обратно в брюки коротким поцелуем, глазами обещая все, что случится через двадцать минут.
Вот в чем всегда была опасность наших встреч. Когда мы были вместе, больше не существовало ничего: ни партнеров, ни инвесторов, ни ужина, от которого столько зависело. Только она и я. Я вывел машину с парковки, быстро отправил сообщение с извинениями и выдуманной отговоркой про здоровье и поехал домой, а ее рука все дорогу оставалась у меня в брюках, без остановки лаская мой хуй, сжимая яйца, заставляя меня вести машину с раздвинутыми ногами и стиснутыми зубами.
***
Через двадцать минут мы уже были в моей комнате.
Я прижал ее к стене, прежде чем дойти до кровати, и включил только лампу в углу. Я медленно спустил бретельки платья и поцеловал ее в плечи, в шею, в линию ключицы. Дыхание у нее сбилось, глаза были закрыты, голова откинута назад, а руки уже снова были у меня на ширинке: она расстегивала мой ремень, стягивала брюки до бедер.
Я раскрыл ее декольте и опустил ткань до талии. На ней не было лифчика. Я целовал ее груди, кусал соски, пока они не стали твердыми, как камешки, по очереди сосал их, пока ее дыхание не превратилось в непрерывное хриплое возбуждение и она не дергала меня за волосы, требуя еще. Мне нравилось слышать ее такой, теряющей контроль по капле, ее, которая на улице всегда выглядит такой самоуверенной.
— Я скучала по тебе, — сказала она с надломленным голосом, двумя руками взяв меня за лицо, чтобы я смотрел на нее. — Эти две недели тянулись вечность. Ты не представляешь, сколько раз я трогала себя, думая о твоем члене.
— Знаю, — ответил я ей в рот. — Я тоже.
И это была правда. За эти две недели я смотрел на телефон чаще, чем готов был признать, придумывал поводы ей написать, дрочил как пацан, думая о ее тугой пизде, о ее рте, раскрывающемся, чтобы проглотить меня целиком. Это было нездорово, и я это знал. Но ничего из того, что мы делали, здоровым не было, и я давно перестал с этим бороться.
Она встала передо мной на колени, не дожидаясь просьбы. Полностью стянула с меня брюки и боксеры, взяла мой член обеими руками и на секунду замерла, разглядывая его, словно оценивая, с той самой кривой улыбкой, от которой я сходил с ума. Потом раскрыла рот и взяла меня целиком, до горла, и я почувствовал, как горячий низ ее рта сжимается вокруг головки. Я закрыл глаза и издал долгий, низкий стон.
— Черт, принцесса, — пробормотал я, положив ей руку на затылок. — Вот так, дочь, вот так.
Она сосала жадно, всей мордой, не заботясь о слюне, которая стекала по щекам до подбородка. Она вынимала хуй изо рта, вылизывала мне яйца по одному, выплевывала и снова заглатывала, пока не начинала давиться. Я смотрел на нее сверху: моя дочь на коленях, с платьем, спущенным до талии, с обнаженными сиськами, заглатывающая мой член так, словно это было единственное, что ее интересовало в мире. Я почувствовал, что если она продолжит еще десять секунд, я залью ей рот спермой.
Я поднял ее прежде, чем кончил. Бросил на кровать на спину, сорвал чулки, одним рывком стянул трусики. Развел ей ноги широко и нырнул лицом вниз, чтобы вылизать ей пизду.
Она была настолько мокрой, что с первой же лизы мне наполнило рот. Я выцеловывал ее губы по одной, вонзил язык внутрь, нашел клитор и работал по нему кончиком быстро, без передышки. Мариэла стонала в голос, хватаясь за простыни, за изголовье, за мои волосы, выгибая спину каждый раз, когда язык касался нужной точки. Я ввел два пальца, продолжая сосать ее, и нашел внутри то место, от которого у нее сносило крышу.
— Папа, папа, ай, папа, — повторяла она тихо, будто это был секрет, который нельзя произносить даже в моем собственном доме. — Я сейчас кончу, я сейчас кончу, не останавливайся…
Я не остановился. Вогнал пальцы до конца, прижал клитор губами и провел по нему языком, не сбиваясь. Я чувствовал, как пизда сжимается вокруг моих пальцев, как напрягается все ее тело, и она взорвалась у меня во рту с приглушенным криком, дрожа с головы до ног, заливая мне лицо. Я проглотил все, что она выплеснула, и продолжал медленно вылизывать ее, пока она не оттолкнула мою голову — дальше уже не могла.
Я поднялся над ней. Мы на секунду посмотрели друг на друга. Мы всегда смотрели друг на друга одну секунду, словно подтверждая, что оба хотим снова перейти ту грань.
И мы ее перешли.
Я взял ее за член рукой и провел им по губам ее пизды, намазав его ее соками, играя у входа, не входя. Мариэла подняла бедра, ища меня, в отчаянии.
— Вставь уже, папа, пожалуйста, — попросила она сквозь стиснутые зубы. — Не играйся.
Я вогнал его сразу, до самого конца. Мы оба застонали одновременно. Ее пизда была такой тугой, такой горячей, что мне пришлось замереть на несколько секунд, чтобы не кончить сразу. Потом я начал двигаться, сначала медленно, выходя почти полностью и снова входя в нее, глядя ей в глаза каждый раз, когда вбивался до основания.
— Так тебе нравится, да? — прошептал я ей на ухо, не переставая ее трахать. — Когда твой папа вгоняет тебе его до самого конца.
— Да, — задыхалась она. — Сильнее. Трахай меня сильнее.
Я поднял ей ноги, закинул щиколотки себе на плечи и вошел в нее под другим углом, глубже, чувствуя самым кончиком члена ее дно на каждом ударе. Кровать начала стучать о стену. Ее груди тряслись с каждым толчком, и она вцеплялась в колени, чтобы раскрыться еще шире, чтобы в нее вошло все, кусая губу, чтобы не кричать слишком громко.
Я целовал ее шею, пока продолжал трахать, гладил обнаженную спину, чувствовал ее жар и невозможную мягкость ее кожи. Не знаю, в какой момент это перестало быть игрой, подумал я. Быть с ней — это место, в которое я не хотел возвращаться из остальной своей обычной жизни. Только она и я, запертые в пузыре, который никому ничего не должен объяснять.
Я перевернул ее и поставил на четвереньки. Взял ее за бедра обеими руками и снова вошел сзади, с одного толчка, глядя на поднятую задницу и на раскрытую пизду, которая проглатывала меня целиком. Я начал трахать ее жестко, без пауз, заставляя ягодицы отскакивать от моих бедер с влажным звуком, заполнившим комнату. Я шлепнул ее по заднице, и она вскрикнула, выгибаясь еще сильнее, прося еще один.
— Еще, папа, еще, — задыхалась она в подушку, с волосами, прилипшими к лицу. — Разорви мне пизду.
Я потянул ее за волосы назад и вогнал еще сильнее, глубже, глядя, как член входит и выходит, блестя от ее соков. Я ввел большой палец ей в задницу, продолжая трахать спереди, и она снова кончила, дрожа, сжимая меня пиздой так крепко, что едва не вырвала у меня оргазм.
Сначала мы делали это медленно, потом с отчаянием, потом снова медленно, пока не потеряли счет времени, меняя позы каждый раз, когда кто-то из нас был близок к финалу, оттягивая его, мучая друг друга специально.
В какой-то момент она оказалась сверху и осталась там, задавая ритм, глядя на меня сверху вниз, с волосами, падающими на лицо, и с грудями, раскачивающимися передо мной. Я держал ее за бедра и позволял ей делать, что хочет. Сначала она двигалась медленно, вбирая меня в себя до конца и вращаясь, чувствуя меня внутри, а потом начала подпрыгивать вверх-вниз, скакать на моем члене так, словно от этого зависела ее жизнь. Я взял губами одну ее грудь, сосал сосок, пока она продолжала двигаться, и вонзил пальцы ей в задницу, чтобы помочь ей опускаться еще жестче.
— Я сейчас кончу на твой хуй, — предупредила она меня с надломленным голосом, не прекращая движения. — Папа, я кончаю…
Она кончила так, сидя на мне, с открытым ртом и закрытыми глазами, сжимая меня внутри так сильно, что я чувствовал каждую пульсацию ее пизды вокруг члена. Мне нравилось видеть, как она берет управление, решает, сколько и как, потому что в эти минуты не оставалось ничего от отца и дочери: только двое людей, которые ищут друг друга с такой жадной спешкой, что не обязаны никому отчитываться.
Когда она закончила, то рухнула мне на грудь, тяжело дыша, тихо смеясь над собственной дерзостью, с моим членом все еще внутри. Я убрал волосы с ее лица и поцеловал ее в лоб. Снаружи город продолжал свою ночь, свои коктейли и свои важные встречи. Внутри ничего этого не существовало.
***
Часам к одному ночи я снова полностью открыл глаза.
Мариэла была между моих ног, снова сосала мне, искоса поглядывая на меня, чтобы видеть, какое влияние оказывает на меня. Я долго выдохнул, откинул голову на подушку и отдался тому, что она делает. Она научилась читать меня: знала, когда остановиться, когда сжать основание рукой, когда заглотить меня целиком до горла и когда вытащить совсем, чтобы вылизать мне яйца, подразнить и отступить, чтобы все длилось дольше.
Она лизнула кончик плоским языком, по кругу, пока дрочила мне двумя руками. Заглотила меня до рвотного рефлекса и осталась так, прижав нос к моему животу, глядя на меня снизу заплаканными глазами и пуская слюну. Потом вытащила, перевела дыхание и начала сосать меня с широко раскрытым ртом, без рук, позволяя члену входить и выходить в ее темпе, до самого конца, снова и снова.
— Я сейчас кончу, принцесса, — предупредил я, схватив ее за волосы. — Я кончаю…
Я чувствовал ее нетерпение и ее желание так же сильно, как свое. Когда я оказался в секунде от конца, вместо того чтобы продолжать, она остановилась, медленно поцеловала меня и вытащила мой член изо рта. Потом уложила его между грудей, сжимая ими мой хуй обеими руками, и дрочила мне так, грудью, глядя мне в глаза, с высунутым языком, ожидая сперму. Хватило четырех или пяти толчков, чтобы я взорвался. Я залил ей грудь и шею спермой — длинными густыми струями, стекшими ей до подбородка и испачкавшими губы. Она провела языком по уголку рта, тихо, довольно рассмеялась, как человек, выигравший частное пари, и облизала перепачканный палец.
— Очень вкусно, — сказала она, дразня меня. — Как всегда.
Наевшись оба до отвала, она кое-как вытерлась простыней, и мы устроились внизу. Она свернулась у меня на груди, все еще липкая от кожи, а я гладил ее волосы, все еще пахнувшие смешанными духами — ее и моими, — и запахом секса, пропитавшим всю комнату.
Какая же она красивая, подумал я, глядя, как она засыпает.
И тут, в тишине, меня снова накрыло привычное. Все это становилось куда более интенсивным, чем кто-либо из нас планировал. Я думал, что это будет этап, отклонение, что-то, что само собой погаснет. Но чем больше проходило времени, тем сильнее я замечал, что она ищет меня, пишет мне в неурочный час, хочет от меня большего, чем пару украденных часов раз в две недели.
Мне было страшно, что моя дочь в меня влюбляется. По-настоящему страшно.
И все же я знал одну вещь наверняка: не я разобью ей сердце. Я дам ей все, что она захочет, все, что она захочет, до того дня, пока она сама не решит покончить с этим. С этими тайными отношениями любовников, о которых никто не должен знать, которые я не умел назвать даже наедине с собой и которые были, хоть мне и трудно было это признать, самым живым, что случалось со мной за годы.
Я обнял ее чуть крепче. Снаружи коктейль, на который я так и не попал, по-прежнему не имел для меня ни малейшего значения.