Тот рассвет, когда он проснулся в постели своей тёти

Серый рассветный свет едва пробивался сквозь щель в шторах, когда Бруно открыл глаза. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы понять, где он. Кровать была не его, простыни тоже, и тёплая тяжесть у его бока тоже казалась чужой. Это было тело его тёти Камилы, всё ещё спавшей, с головой, положенной ему на плечо, и прядью волос, упавшей на щёку.

Он смотрел на неё, не шевелясь, почти не дыша. Дыхание у неё было ровным, глубоким, будто то, что было несколько часов назад, не оставило в её теле ни узла. У Бруно же всё это время стояло комом в груди. Кожа всё ещё пахла ею, старым потом, засохшей спермой между бёдер, сладковатым парфюмом, смешанным с грубым запахом использованной пизды. В голове крутились обрывки картин, которые он ещё не успел сложить в цельную картину: полная бокалов гостиная, друзья, момент, когда тётя посмотрела на него иначе, а потом вот это — они вдвоём в супружеской постели, когда остальные уже ушли спать.

Он наклонился и поцеловал её в лоб. Никакого плана не было; жест вырвался прежде, чем успело прийти сомнение. Она тихо вздохнула, не открывая глаз. Бруно поцеловал ей висок, потом щёку, потом нашёл губы. Первые поцелуи были мягкими, почти робкими, словно спрашивали разрешения. Но рот Камилы ответил раньше, чем её голос, и вдруг поцелуи перестали быть невинными. Её язык медленно вошёл внутрь, ищя его язык, и Бруно почувствовал, как у него снова начинает твереть хуй под простынёй, наливаться у бёдра тёти.

— Доброе утро, — пробормотала она, всё ещё прикрыв глаза.

— Доброе утро, тётя.

Камила тихо рассмеялась — хрипло, устало. Провела рукой по его волосам и пристально посмотрела на него, карие глаза будто искали в его взгляде что-то определённое. То, что она увидела, должно быть, её успокоило, потому что она притянула его ближе и снова поцеловала — теперь спокойно, едва приоткрыв рот, впуская его внутрь. Её рука скользнула под простыню и без церемоний схватила его член, сомкнув пальцы вокруг твёрдого, горячего ствола.

— Посмотри-ка, — прошептала она ему в губы, — у тебя всё ещё стоит.

— Не знаю, захочу ли я чего-то другого в ближайшие месяцы.

Она снова тихо рассмеялась и начала медленно дрочить его, расслабленной ладонью, сдвигая кожу крайней плоти вверх и вниз по набухшей головке, а ладонь легко скользила по липкому стволу. Бруно застонал ей в шею. Камила укусила его за мочку уха.

— Тогда пользуйся мной, племянник. А то твой пропуск скоро закончится.

Она не жалела о случившемся.

Именно это понял Бруно в этот миг, и ему этого хватило. Он осторожно устроился поверх неё, опираясь на предплечья, чтобы не раздавить, и поцеловал её в шею, под ухом, в ключицу. Резко сдёрнул простыню и нашёл её груди губами. Для её возраста они были упругими, с крупными тёмными сосками, уже затвердевшими от трения. Бруно полностью вобрал один сосок в рот, окружил его губами, играл языком с кончиком, пока Камила не выгнула спину. Потом перешёл к другому, слегка прикусывая его, оттягивая губами.

— Вот так, любовь моя, — выдохнула она, зарываясь пальцами ему в волосы. — Отсоси их как следует, а то они у меня заснули.

Он опустился ниже. Облизал ей живот, пупок, тёплую кожу между бёдер. Когда добрался до лобка, на секунду остановился, глядя. Пизда его тёти была распухшей, приоткрытой, с красными блестящими внутренними губами, всё ещё сочащаяся остатками чужой спермы со вчерашней ночи. Запах ударил ему в лицо: использованная самка, перебродившее молоко, чистый секс. Вместо того чтобы оттолкнуть, это только возбудило его ещё сильнее. Он опустился и провёл языком целиком, снизу вверх, слизывая всё, что находил.

— Ай, Бруно, — застонала Камила, поднимая бёдра ему в лицо, — тебе не надо этого делать, сынок, после всех…

— Молчи, тётя.

Он раздвинул ей бёдра двумя руками, вонзил пальцы ей в ягодицы и бесстыдно зарылся лицом. Он медленно вылизывал её пизду, не торопясь, проходя каждый складочку, вводя язык внутрь, чувствуя, как она сжимается вокруг его рта. Он нашёл набухший клитор и зажал его губами, всасывая короткими, частыми движениями, одновременно вводя в неё два пальца и сгибая их. Камила сжала бёдрами его голову, пятки вонзились в матрас.

— Господи, господи, господи, — повторяла она шёпотом. — Не останавливайся, не останавливайся, племянник, не останавливайся.

Бруно задвигал пальцами быстрее, встряхивая ими, нащупывая внутри ту мягкую точку, от которой она вздрагивала. Когда нашёл, сильно надавил туда и одновременно наказал клитор языком. Камила вся затряслась, длинная дрожь поднялась от подошв до шеи, и она кончила ему в рот с гортанным стоном, который она сама же и заглушила, укусив тыльную сторону своей руки. Он не отпустил её. Продолжал сосать, выдаивая последние волны, пока не почувствовал, как она расслабляется и толкает его голову, отстраняя.

— Хватит, хватит, — выдохнула она, смеясь без воздуха, — ты меня убьёшь.

Бруно поднялся по её телу, облизывая ей живот, а когда добрался до лица, поцеловал её, всё ещё держа во рту её вкус. Камила не отстранилась; напротив, она сама облизала его язык, очищаясь от собственного привкуса. Она приподняла бёдра и схватила его член рукой, чтобы направить. Бруно толкнулся медленно и вошёл сразу, до самого конца, не отрывая от неё взгляда ни на секунду. Камила выпустила длинный вздох, пальцы впились ему в поясницу, ноги разошлись, чтобы удобнее его принять.

— До чего же у тебя вкусный хуй, племянник, — прошептала она ему на ухо. — Трахай меня медленно, хочу почувствовать тебя как следует.

Он начал с мягких, почти медленных толчков. Не хотел кончать слишком быстро. Хотел чувствовать её, запомнить каждую деталь: как у неё сжимается челюсть, когда он доходит до конца; как она выгибает шею, когда он целует сосок; как на несколько секунд закрывает глаза, а потом резко открывает их, чтобы посмотреть на него. Её пизда обжимала его горячо и скользко, текла по бёдрам, влажно шлёпала каждый раз, когда он выходил и снова входил.

— Ты дрожишь, — прошептала она.

— Просто я всё ещё не верю.

Камила улыбнулась, и эта улыбка разрушила его больше, чем любое движение. Она обвила его талию ногами и сжала, заставляя войти глубже.

— Поверь. Ты внутри своей тёти. И я не сдвинусь, пока ты меня не наполнишь.

***

Ритм постепенно ускорился. Бруно начал двигаться быстрее, она подхватила, оба дышали всё чаще. Толчки стали влажнее, кожа билась о кожу, матрас едва заметно двигался под ними. Камила вонзила ногти ему в плечи, укусила шею, зарычала ему в ухо вещи, которые он никогда не ожидал услышать от той женщины, что подавала ему флан на Рождество.

— Сильнее, чёрт возьми. Трахай меня, как прошлой ночью. Как будто я тебе не тётя.

Бруно схватил её за запястья и прижал их к подушке над головой, после чего всерьёз начал её трахать. Звук столкновения её лобка с его заполнил комнату. Камила открывала рот в коротких, хриплых стонах каждый раз, когда он доходил до конца. На мгновение ему показалось, что он вот-вот кончит раньше времени, и тогда Камила, словно прочитав его мысли, мягко толкнула его в плечи.

— Подожди. Я сверху.

Бруно откинулся на матрас, хуй смотрел вверх, блестящий от влаги. Камила устроилась сверху, колени по бокам его бёдер, и взяла член рукой, чтобы ровно направить к входу. Она медленно опустилась, миллиметр за миллиметром, с длинным стоном, от которого у него закрылись глаза. Когда он вошёл в неё целиком, она замерла на секунду, сжимая его изнутри, давая почувствовать каждую конвульсию.

— Ай, племянник. Как хорошо ты входишь.

Она начала двигаться медленными кругами, ладони упирались ему в грудь, волосы падали вперёд. Потом отказалась от кругов и стала подниматься и опускаться, сначала спокойно, потом всё быстрее, мясо её зада билось о бёдра Бруно при каждом опускании.

Бруно смотрел на неё снизу и думал, как всё это абсурдно. Сколько раз он видел её на семейных обедах, за рождественским столом, подававшей кофе его отцу, смеющейся с его матерью. А теперь она была здесь, на нём, скакавшей на нём, запрокинув шею назад, с крепкими грудями, двигавшимися при каждом подъёме, с напряжёнными мышцами живота, с пиздой, проглатывающей его хуй снова и снова. Та же самая женщина и совершенно другая.

Он положил ладони ей на бёдра, помогая держать ритм. Потом поднял руки к груди и сжал её, щипнул соски пальцами. Камила застонала громче и ускорилась, внутренние сокращения волнами сжимали его. Она наклонилась вперёд, опираясь ладонями по обе стороны от его головы, и поднесла одну грудь к его рту.

— Соси, племянник. Соси, пока я на нём скачу.

Бруно поймал губами её сосок и сильно засосал его, пока она тёрлась бёдрами о него. Он взял её зад обеими руками, раздвигая его, и провёл пальцем по другой дырочке, мокрой от сока, стекавшего из пизды. Камила тяжело выдохнула и откинула зад назад, подставляя его.

— Вставь туда тоже. Пальцем. Медленно.

Бруно вогнал ей средний палец до костяшек, чувствуя, как анус сжимается вокруг него. Камила издала гортанный стон и начала насаживаться на него ещё быстрее, оба отверстия заполнены, всё тело дрожит над ним. Она жадно поцеловала его в рот, высасывая язык, и прямо в поцелуе ускорила темп до жестокого. Бруно не выдержал. Он в последний раз толкнулся вверх, вошёл до самых яиц и излился в неё с стоном, утонувшим в её рту. Он почувствовал, как первая волна вылетела в глубину пизды тёти, а потом ещё два, три, четыре горячих рывка, в существование которых внутри неё он сам до конца не мог поверить. Камила замерла, чувствуя его пульсацию, а потом продолжила двигаться медленно, выдаивая его до последней капли, продлевая финал.

Когда он кончил, она осторожно вынула его палец из задницы, и сама опустилась ему на грудь, член всё ещё внутри, дыхание сбивчивое. Бруно провёл ладонью по её влажной спине, чувствуя, как она вибрирует.

— Ляг на меня, на спину, — попросил он, когда перевёл дыхание. — Хочу, чтобы ты кончила ещё раз.

Камила посмотрела на него растроганно. Она осторожно поднялась, и в этот момент по её бедру скользнула густая струйка спермы. Она не вытерла её. Она развернулась и легла ему на грудь, спиной к его животу, головой на плечо, бёдра раскрыты поверх его бёдер. Бруно обнял её одной рукой спереди и опустил ладонь между её ног. Он нашёл её распухшей, скользкой, сочащейся тем, что сам же и оставил внутри. Он ввёл два пальца, вынул их белыми и подушечкой размазал клитор. Начал водить по нему медленные, скользкие круги, используя собственную сперму как смазку. Другой рукой он снова направил себя внутрь неё, всё ещё полуэрегированным, всё ещё чувствительным, хуй легко входил в эту горячую, скользкую пизду.

Камила протяжно вздохнула и положила свою руку на его, показывая точный ритм, который ей нужен. Быстрее по клитору, больше давления, тесные круги слева от капюшона.

— Вот здесь, племянник. Прямо здесь. Не меняй.

Бруно начал толкаться снизу, медленно, короткими движениями, едва шевеля бёдрами, продолжая двигать пальцами именно там, где она просила. Она откинула голову ему на плечо, глаза закрыты, губы приоткрыты, грудь поднимается и опускается всё быстрее. Он поцеловал её в шею, укусил мочку уха, хрипло заговорил ей в ухо.

— Давай, тётя. Кончи ещё раз. Кончи с моей спермой внутри. Отдайся.

— Продолжай, продолжай, продолжай…

Ей понадобилось чуть больше времени, чем он ожидал, но она дошла. Камила вся напряглась, её спина поднялась с его груди, бёдра выгнулись навстречу его руке, а внутренние сокращения начали сжимать его короткими, ритмичными волнами. Стон поднялся у неё из самой груди — длинный, хриплый, почти плач от удовольствия. Бёдра сами собой дёргались в спазмах, одновременно о его руку и о его член, выталкивая наружу тёплую струйку, которая смочила Бруно пальцы, пах, яйца. А потом она обмякла, тяжело дыша, его рука всё ещё между её ног, её рука всё ещё на его, его член всё ещё внутри, хотя уже начинал смягчаться.

— Не двигайся, — пробормотала она. — Останься там ещё немного. Внутри. Вот так.

Бруно обнял её спереди и замер, чувствуя, как последние её сокращения всё слабее сжимают его хуй, пока не затихают совсем.

***

Они полежали так немного, не говоря ни слова. В окно уже лился жёлтый, а не серый свет. Где-то в саду пела птица. Камила повернула голову и поцеловала его в щёку, потом осторожно отстранилась — его член выскользнул из неё с влажным звуком, следом за ним потянулась ещё одна струйка спермы, которая потекла по бедру до простыни — и легла на бок, глядя на него в упор. Бруно всё ещё тяжело дышал. Он коснулся её руки своей, не зная, что делать и что сказать.

— Спасибо, тётя, — наконец сказал он хриплым голосом. — Я даже не знаю, как это сказать. Но спасибо за… это. Ты заставила меня почувствовать себя живым. Как будто ничего больше не имело значения какое-то время.

Камила несколько секунд смотрела на него в упор, прежде чем ответить. Она убрала прядь ему за ухо жестом, который был куда более материнским, чем, наверное, сама понимала.

— Спасибо тебе, племянник, — медленно сказала она. — Ты заставил меня почувствовать себя желанной по-другому. Не как с другими. Ближе. Мне правда понравилось.

Повисло долгое молчание. Удобное, не неловкое. Только два дыхания и птица снаружи.

— И что теперь? — спросил он. Это была не тревога. Настоящее любопытство.

Она чуть приподнялась на локте. На лице у неё было то спокойное выражение, которое она надевала, когда разбирала семейные мелочи: без драм, без больших обещаний, без тянущегося чувства вины.

— Что было, то было, — сказала она. — С твоими друзьями тоже так было: момент, который сложился. Никто не планировал, и никто не пострадал. Плана повторять это нет. Но и не скажу тебе, что никогда больше. Жизнь такая. Главное — чтобы мы не причиняли друг другу боль. Ты и я — семья, это не меняется. Это ничего не стирает; это что-то добавляет. Что-то наше.

Бруно медленно кивнул, позволяя словам улечься. Он почувствовал странное облегчение: никаких невозможных ожиданий, никакого висящего разговора. Только воспоминание, которое они оба сохранят в молчании. Он знал, что дальше этого утра ничего нет. Она замужем, у него своя жизнь в университете и друзья, которые теперь разделят с ними двоими неловкую тайну. Но их взаимная благодарность делала его полнее, а не пустее.

— Да, я понимаю, — сказал он, улыбнувшись краешком губ. — Так было идеально.

— Идеально — это слишком. Но было хорошо. Очень хорошо.

Камила снова тихо рассмеялась и поцеловала его в лоб, будто хотела закрыть этот момент.

***

Камила первой встала с постели. Она потянулась обнажённая посреди комнаты, без малейшего стыда, её тело вырисовывалось на жёлтом свете из окна. Бруно посмотрел на неё дольше, чем стоило, запоминая: растрёпанные волнистые волосы, линию талии, груди, всё ещё реагирующие на холод, слабые следы, оставленные ночью на шее и бёдрах, и тонкую полоску спермы, всё ещё блестевшую у неё на внутренней стороне бедра.

— Пора тебе идти, племянник, — сказала она с деловой улыбкой, наклоняясь за халатом с пола. — Если не придёшь вовремя, твои родители начнут спрашивать, где ты ночевал. Я сделаю тебе кофе с собой.

Бруно одевался молча. Шорты и футболка со вчерашнего вечера были помятыми, всё ещё пахли алкоголем и чужой кожей. Он спустился за ней на кухню. Камила поставила греться воду, достала растворимый кофе, налила его в кружку с крышкой. Всё это она делала механически, как будто проделывала это тысячу раз. Она протянула ему кружку без церемоний.

— Береги себя.

— Ты тоже, тётя.

Они обнялись у двери. Это было долгое объятие. Поцелуй в щёку длился на секунду дольше, чем нужно, и на этом всё закончилось. Бруно вышел на крыльцо, взял велосипед и начал крутить педали домой. Солнце уже стояло высоко. Свежий воздух бил ему в лицо и не давал уснуть. Он думал о том, что она ему сказала. Что было, то было. Вероятно, это не повторится. И всё же он не чувствовал, будто что-то теряет. Он впервые за долгое время чувствовал себя спокойно.

***

Камила закрыла дверь с тихим щелчком и на мгновение прислонилась к ней, халат распахнут на всё ещё чувствительной коже, пизда пульсирует и капает спермой между бёдер. Дом стоял в тишине, на часах было почти девять. На журнальном столике в гостиной всё ещё стояли пустые рюмки из-под текилы, смятые салфетки, бутылки из-под пива на полу. В воздухе пахло сексом, потом, испарившимся алкоголем, пиздой и спермой. На первый взгляд всё казалось обычным, но она точно знала, что произошло в каждом уголке.

Она начала наводить порядок почти ритуальными движениями. Бутылки — в переработку. Стаканчики — в раковину, вода смывает остатки лимона и соли. Крошки со стола — влажной тряпкой. Когда дошла до большого дивана, остановилась. На средней подушке было едва заметное влажное пятно, а ещё два поменьше, желтоватых — уже засохшая сперма — на спинке. Её, всех их. И тогда воспоминания ударили её быстрыми вспышками: рот Томаса на её шее, пока он рвал с неё платье; пальцы Андреса, засунутые в её пизду до костяшек, двигающиеся так быстро, что заставили её кончить на паркет; Пабло, входящий сзади, держащий её за волосы, хуй входил в неё до упора, пока она цеплялась за спинку дивана; она верхом на одном, пока двое других подносили члены к её лицу, а она раскрывала рот, чтобы отсасывать им по очереди, высовывая язык; заглушённые стоны; жар; трое кончавшие почти одновременно — один внутрь, двое наружу, сперма на груди, на лице, в волосах.

А потом Бруно в дверях, с лицом, где страх и желание были поровну, с подростковым бугром на шортах, и она в тот же миг, не раздумывая, решила включить и его. Позвала пальцем. Посадила на диван. Сняла с него шорты и отсосала ему, пока у него глаза не полезли назад, а трое остальных смотрели с дивана и тихо хлопали. А потом увела его наверх, одна, для приватного завершения.

Она на мгновение опёрлась о спинку дивана и спросила себя, что чувствует. Ответ пришёл ясно, без драмы: сожаления не было. Было удовольствие, много. Освобождение, которого она не чувствовала уже много лет. С парнями это было дико, зверино: четыре молодых тела использовали её как им вздумается, а она позволяла себя использовать и использовала их в ответ. С племянником всё было иначе: нежнее, аккуратнее, почти любовно в своей грубости. Она перешла черту, из которой нет возврата, и знала это. Но вместо паники чувствовала странный покой — покой тела, хорошо выебанного и не имеющего долгов.

Она не собиралась повторять это. Не планировала снова никого приглашать и искать Бруно в темноте. Настоящая жизнь возвращалась: муж вернётся через несколько дней, рутина пойдёт дальше, этот эпизод будет заперт.

Но и отрицать его она не станет, если он всё же случится снова.

Она доверяла парням. Томас, Андрес, Пабло и Бруно были молоды, но не глупы. Они понимали, что поставлено на карту. А она умела хранить секреты. Всю жизнь этим и занималась.

Она закончила убирать гостиную. Открыла окна, чтобы свежий воздух унёс последние запахи. Поднялась в спальню, сменила простыни на большой кровати — нижние были в двух больших пятнах спермы и выделений, засохших и липких, — спокойно приняла душ, дала горячей воде смыть последние телесные следы, чувствуя, как изнутри из неё вытекает то, что оставил Бруно, густой след, скользнувший по бедру и исчезнувший в сливе. Надела удобную одежду: джинсы, лёгкую блузку, волосы собрала в привычный хвост.

Спустилась на кухню, сварила кофе только для себя и села за обеденный стол с дымящейся чашкой. Посмотрела в окно на сад: блестящий бассейн, стулья вокруг стола, где всё и началось. Она улыбнулась про себя — маленьким, почти ностальгическим жестом. Жизнь продолжалась. Муж вернётся, брак пойдёт своим предсказуемым курсом, редкие измены по-прежнему будут её тайным клапаном спасения. Но эта ночь была другой. Больше. Её собственной.

Она сделала глоток кофе, посмотрела на часы и встала. Впереди у неё был обычный день. И, в каком-то смысле, именно это ей и было нужно.