Интернат, из которого ни одна сисси не выходит прежней
Мне было двадцать два года, и всю жизнь я рос под тенью Протокола Классификации. В Веридии, городе, где я родился, этот день наступал для каждого: утро, когда система решала, ты альфа, которому суждено командовать, или бета, которому суждено служить. Меня звали Тобиас. Я чертил планы зданий в старых тетрадях, мечтал что-нибудь построить, но Протокол не измерял мечты. Он измерял силу, доминантность, тестостерон.
Мама обнимала меня с такой нежностью, в которой не удавалось скрыть тревогу. Она знала, кто я, ещё до того, как это узнал хоть один сканер. Я бегал каждое утро месяцами, поднимал тяжести, выскальзывавшие у меня из рук, репетировал перед зеркалом суровость, которая мне не принадлежала. Но альфы не притворяются. Мой голос срывался при каждой симуляции конфронтации.
Центр Классификации был храмом чёрной стали в самом сердце Веридии. Десятки молодых людей стояли в очереди, все в одинаковых серых одеяниях, неотличимые друг от друга. Воздух пах потом и страхом. Когда настала моя очередь, я едва поднял половину требуемого веса. В симулированном бою меня уложили за считаные секунды. Генетический анализ отметил хромосомы одним словом.
— Бета подтверждён — объявил экзаменатор с холодной улыбкой. — Перевести в Интернат Веспер.
— Нет! Дайте мне ещё один шанс! — закричал я, но мне в шею вогнали седатив, и мир погас.
***
Я очнулся прикованным в бронированной машине рядом с другими, от которых пахло дезинфекцией и паникой. Напротив меня сидел парень со светлыми глазами и смотрел на меня с той же смесью стыда и ужаса.
— Я Каэль, — прошептал он. — Полагаю… тоже бета.
Я кивнул. В часы темноты мы тихо разговаривали. Он тайком рисовал; я мечтал об архитектуре. Я протянул ему скованную руку.
— Давай пообещаем держаться. Вместе они нас не сломают.
Каэль сжал мою ладонь. Этот союз, рождённый из общего страха, был единственным тёплым, что у меня осталось.
Интернат Веспер возвышался на вершине горы как крепость: сторожевые башни, колючая проволока, искрящаяся в ночи, ледяной ветер, режущий кожу. Нас втащили внутрь, сорвали с нас одежду перед группой надзирательниц, делавших записи, и застегнули нам на шее металлические ошейники, гудевшие при активации.
— Эти ошейники — часть вас, — сказал охранник. — Попробуйте сбежать, и они выдадут столько тока, чтобы вы запомнили своё место.
***
На рассвете нас привели в учебный зал. Там она и ждала: Госпожа Октавия, директор интерната, в чёрной коже, с кнутом в руке и глазами, пронзавшими насквозь.
— Добро пожаловать в начало вашей настоящей жизни, — сказала она. — Здесь нет мужчин. Только сисси. И все вы будете служить альфам.
Когда она толкнула меня на пол сапогом в спину и велела назвать своё имя, я замялся.
— Я Тобиас…
Кнут полоснул по обнажённой спине.
— Нет! Ты сисси. С сегодняшнего дня твоё имя — Лия.
Каэля переименовали в Веру. Той ночью, в соседних камерах, мы шептали друг другу сквозь прутья, что всё ещё остаёмся собой, что у нас не отнимут дух. Я тогда ещё верил в это.
***
Режим Веспера был выстроен так, чтобы ломать и заново собирать личности. Каждый день начинался с одного и того же металлического сигнала и одного и того же голоса из динамиков: «Встать, сисси, на занятия». Нас выстраивали босиком, с ошейниками, мерцающими под белым светом.
На занятиях по гимнастике мы не поднимали тяжести: мы учились держать равновесие на каблуках, позам и хореографии. За каждое падение ошейник бил током. На уроках макияжа и моды нас учили подводить глаза и подбирать платья перед огромными зеркалами; мои дрожащие руки размазывали косметику по лицу, а Вера, удивительно ловкий, получал похвалы от Инструкторки Бренны — блондинки с холодными глазами. На занятиях по подчинению мы, стоя на коленях, повторяли один и тот же мантру: «Я сисси, я принадлежу альфам, моё тело не моё».
Первая процедура не была операцией. Это было устройство целомудрия, металлическое и запертое на замок, плотно прижатое к коже, впивавшееся в основание члена полированной стальной клеткой, не допускавшей даже малейшей эрекции.
— Ваша мужественность здесь больше не нужна, — сказала медсестра с улыбкой, затягивая замок до тех пор, пока плоть не оказалась прижата к металлу. — То, что останется, будет просто украшением. Каждый раз, когда у вас встанет, боль напомнит вам, что этот член больше ни на что не годится.
Потом начались инъекции. Медсёстры проходили камеру за камерой, втыкая иглы в бёдра. Жидкость жгла изнутри, странное тепло растекалось по венам как обещание необратимых перемен. Ещё ничего не было видно, но я уже знал, что моё тело мне больше не принадлежит.
***
Скоро появилась внутренняя иерархия. Послушные, те, кто продвигался в своей феминизации, переводились в комнаты поощрения: розовые тона, шёлковые простыни, ящики с кружевным бельём, подсвеченное зеркало, тихая музыка по ночам. Те, кто сопротивлялся, оставались в серых влажных кубиках с железной койкой.
Вера первой приспособилась. Он улыбался на занятиях, читал мантры ясным голосом, старался на каждом уроке. Его перевели в розовую камеру, и я почувствовал укол, который не сразу сумел распознать.
— Лия, мы не можем бороться с этим, — шептал он сквозь прутья, касаясь шёлка. — По крайней мере здесь… лучше.
— Они воруют то, что мы есть, — отвечал я с яростью. — Ты не понимаешь? Мы всё ещё мужчины!
Вера опустил взгляд. Что-то в нём уже будто перестало в это верить, и я почувствовал первую трещину в нашем обещании.
Моё сопротивление имело цену. Однажды утром Госпожа Октавия вывела меня в центр класса, и Инструкторка Саба, брюнетка в кожаных перчатках, надела мне на голову шлем, набитый проводами. Кожа на голове горела; за считаные минуты волосы выросли у меня на несколько сантиметров, падая на плечи волнами. Стилистка женственно подстригла их, пока Саба насмехалась.
— Теперь ты похожа на растрёпанную принцесску.
Отражение в зеркале ударило как пощёчина: лицо, всё ещё ожесточённое яростью, обрамлённое девчачьими волосами. Гротескная пародия. Вера отвёл взгляд, но не вмешался.
— Почему ты меня не защищаешь? — упрекнул я его той ночью.
— Наслаждайся своим шёлком, — сказал я позже, когда он попытался меня утешить. — Я всё ещё борюсь.
***
Недели стерли последнюю границу. Нам больше нельзя было носить мужскую одежду: днём — облегающая форма и обязательные каблуки; ночью — шёлковые сорочки. Постоянное трение ткани о кожу, растревоженную гормонами, было тонкой пыткой, заставлявшей меня сжимать бёдра при каждом шаге, чувствуя, как устройство целомудрия впивается, когда тело пытается откликнуться.
На собрании Госпожа Октавия вызвала Веру в центр.
— Эта новобранецка доказала послушание и особый талант к женственности. С сегодняшнего дня она будет Старшей Сисси своего поколения. Она поведёт остальных и станет примером.
Ей повязали пурпурную ленту на талию. Вера, покраснев, кивнула. Той ночью я спросил, как он мог так продаться.
— Лия… я тоже этого не хочу, — пробормотал он со слезами. — Но если я не играю по их правилам, они меня уничтожат. Я не хочу закончить как ты.
Эти слова были ножом. И между тем тела менялись: соски становились чувствительнее, опухали и твердели от малейшего касания шёлка, под кожей проступали маленькие бугорки, мышцы растворялись в мягкости, делавшей нас ещё уязвимее. Когда я отказался красить губы, именно Вера, как Старшая Сисси, поднял руку.
— Госпожа… Лия не сотрудничает.
— Вера, нет! — только и успел сказать я, не веря происходящему.
Было поздно. Меня отвели в отдельную комнату, привязали к стулу и с помощью микротоков и лазеров смягчили черты: подбородок стал тоньше, скулы — резче, губы — более выраженными. Новое отражение было тревожным, слишком деликатным гибридом для тела, которое всё ещё его удерживало. Зависть во мне кипела: Вера не просто приспособился, он предал меня ради привилегий.
***
То, что случилось потом, стёрло всякую надежду на возвращение. Когда я снова отказался читать мантру, Госпожа Октавия приказала операцию. Я очнулся с тугими повязками и невыносимой болью в груди и бёдрах. Когда их сняли, на моём торсе поднимались две упругие груди, а расширившиеся бёдра округляли силуэт, который уже невозможно было отрицать.
— Вот так-то лучше, — сказала Октавия, ущипнув один из моих новых сосков так, что у меня невольно сорвался стон. — Начинаешь походить на то, чем всегда была: на куклу для службы. Смотри, как у тебя всё встаёт от пустяков. Эта маленькая дырочка сзади скоро научится тому же.
Той ночью меня заставили пройти перед классом в ещё более обтягивающем униформенном наряде: юбка подчёркивала изгибы, блузка натягивалась на имплантах. Остальные смеялись и аплодировали. Вера наблюдал молча, с плотно сжатыми губами. Он понимал, что меня уничтожают, но уже слишком далеко продвинулся по своему пути, чтобы это остановить.
У неё есть всё, а у меня ничего. Почему?
***
В день, когда приехали альфы, интернат превратился в выставочный зал: канделябры, красная дорожка, мягкая музыка. Нас выстроили в два ряда, заставив улыбаться. Высокие мужчины в дорогих костюмах и хищными взглядами ходили между нами, оценивая, как товар. Одни распахивали нам блузки, чтобы взвесить груди, другие засовывали руку под юбку, чтобы ощупать клетку целомудрия и рассмеяться. Я держал голову низко, пытаясь исчезнуть.
И тут я услышал смех, который знал слишком хорошо.
— Не может быть… — сказал низкий голос, пропитанный насмешкой.
Я поднял взгляд. Это был Дамиан. Тот самый, который когда-то меня бил и унижал, а теперь — признанный альфа, безупречно одетый в чёрное.
— Посмотри на себя, — сказал он кривой улыбкой. — Я всегда знал, что ты так закончишь.
— Хочу вот эту, — сказал он Госпоже Октавии, без колебаний указывая на меня.
— Как пожелаете, господин, — ответила она, толкая меня к нему.
Дамиан взял меня за подбородок.
— Теперь ты моя, хотя бы на эту ночь. Как иронично. Раньше ты убегал от меня, а теперь стоишь тут накрашенная, с сиськами и на каблуках, выпрашивая внимание.
На другом конце ряда Веру выбрал более мягкий альфа, который касался его почти осторожно, с необычной деликатностью. Меня снова пронзил укол. Почему ей всегда везёт больше?
***
Коридор с личными комнатами тонул в полумраке, освещённый красными лампами. Дамиан тащил меня за запястье, как собаку. Комната была роскошной по сравнению с камерами: ковёр, шёлковая кровать, зеркала на каждой стене, умножавшие моё унижение под всеми углами.
— На колени, — приказал он.
Всё внутри меня кричало отказом, но ошейник издал предупреждающий сигнал, когда я попытался отступить. Я опустился на колени на ковёр, чулки натянулись на бёдрах.
— Вот так… как раньше, когда ты смотрел на меня снизу вверх, — насмехался он, лаская мой подбородок. — Только теперь на тебе сиськи и дешёвое платье.
Он медленно расстегнул ремень, глядя мне в глаза. Когда он спустил брюки и достал член, у меня невольно вырвался вздох. Он был огромным, толстым, уже наполовину твёрдым, тяжело свисавшим над опухшими яичками. Капля предэякулята блестела на головке.
— Смотри внимательно, куколка. Это член альфы. Это член, который поставит тебя на место.
Он схватил меня за волосы и притянул моё лицо ближе. Мускусный запах ударил мне в рот, и под платьем новые соски предательски затвердели о ткань. Дамиан рассмеялся, увидев, как они обозначились.
— Посмотри-ка. Сисси уже течёт внутри. Открывай рот.
Я сжал губы. Ещё один грубый рывок за волосы и свободная рука, зажавшая мне нос, заставили меня открыть рот. Он вставил головку члена, ещё мягкую, и протолкнул её мне на язык.
— Соси. Соси так, как вас учили на занятиях по подчинению. Пусть на вкус будет как слюна сисси.
Я сомкнул губы вокруг головки и начал сосать, сперва медленно, с впалыми щеками. На вкус он был солоноватый, горячая кожа. Дамиан одобрительно зарычал и стал разрастаться у меня во рту, входя глубже, пока весь член не стал твёрдым как прут, упираясь в нёбо. Клетка целомудрия зверски сдавила меня между ног, когда моё собственное тело попыталось ответить на унизительный жар, поднимавшийся по спине.
— Глубже, — приказал он, дёрнув меня за волосы вперёд. — Заглоти меня целиком, шлюха.
Тяжёлая головка коснулась задней стенки горла, и рвотные позывы сотрясли меня. Дамиан не отстранился; наоборот, он толкнул ещё глубже, пока я не почувствовал волосы на его лобке у носа, а из глаз не хлынули слёзы. Слюна стекала по моему подбородку, портя макияж, капая на новые груди, подпрыгивавшие от каждого толчка. Он не давал мне вдохнуть долгие, бесконечные секунды.
Когда он наконец вытащил член, то размазал его по всему моему лицу, залив меня слюной и предсеменем.
— Смотри, как ты выглядишь. Посмотри в зеркало, куколка. Смотри на себя.
Я повернул голову против его руки и увидел своё отражение: на коленях, с платьем, сползшим с груди, с потёкшим макияжем чёрными ручьями, с опухшими блестящими красными губами, с чужим членом, хлеставшим меня по щеке. Я всхлипнул.
— Теперь соси мои яйца. По одному. И с благоговением.
Я опустил голову. Лизнул ему мошонку целиком, по одному яйцу, пока он медленно дрочил надо мной. Клетка целомудрия рвала мне плоть всякий раз, когда возбуждение пыталось пробиться; мой маленький член, зажатый в металле, безмолвно пульсировал. Дамиан это заметил и расхохотался.
— Клеточка жмёт? Сам виноват, что стал шлюхой. Сисси не кончают. Сисси стискивают зубы и служат.
Он снова сунул мне его в рот, на этот раз обеими руками удерживая мою голову, трахая мне горло в своём ритме. Удары были сухие, жестокие, с влажным звуком стекающей слюны и соплей, висевших у меня от подбородка до декольте. Каждый толчок бил меня носом о плоский, мускулистый живот. Тушь стекала с меня ручьями.
— Помнишь, как я толкал тебя у всех на глазах? — выдохнул он, не переставая вколачиваться мне в горло. — Так вот это хуже, правда? Теперь ты существуешь, чтобы служить моему рту. Теперь у тебя есть сиськи, чтобы я их лапал. Теперь у тебя есть женская задница, чтобы я раздвигал её, когда мне захочется.
Свободная рука скользнула мне по затылку, по спине и ушла под юбку к новому круглому заду, который гормоны подарили моему телу. Он вонзил пальцы между ягодицами, нащупывая дырочку, и дважды сухо толкнул без смазки. Я завыл вокруг его члена.
— Эту дырочку мы обкатаем в другой раз. А сейчас будь хорошим и заглоти то, что я тебе дам.
Он ускорился. Зеркала множили сцену со всех сторон: четыре, шесть, десять Дамианов, трахающих мне рот под всеми углами, четыре Лии, стоящие на коленях с обнажённой грудью, глотающие, стонущие, плачущие. Я чувствовал, как его член ещё сильнее распирается у меня между губ, как яйца сокращаются у моего подбородка, как из глубины груди вырывается глухое рычание.
— Сейчас будет, куколка. Глотай всё. До капли. Если выплюнешь хоть одну, я выпорю тебя прямо здесь.
Первая струя взорвалась у меня на нёбе, густая и горячая, и меня чуть не вырвало. Второй наполнил рот. Третий вытек из уголка губ. Дамиан сжал мне щёки, заставляя глотать, и продолжал кончать, пока не опустошился, рыча и покачивая бёдрами у моего лица. Семя жгло горло — солёное, густое, — и я проглатывал его рывками, пока он держал меня за волосы и не дал пролиться ни капле.
Когда он наконец вынул член, всё ещё капавший, то размазал его по моим распухшим губам и заставил меня слизать чистую головку.
— Хорошая сисси. А теперь открой рот. Покажи, что проглотила.
Я открыл рот, показывая пустой язык. Он улыбнулся с полным презрением и плюнул мне внутрь.
— Это твой десерт.
Он оставил меня на полу задыхаться, с обнажённой грудью, с платьем, сорванным до талии, с размытым макияжем и с клеткой, всё ещё мучившей меня между ног. Потом он достал маленький прибор интерната, электронный тату-пистолет, и на внутренней стороне моего бедра, совсем рядом с устройством целомудрия, появился блестящий рисунок, который невозможно было стереть без операции: «Собственность Дамиана».
— Скоро увидимся, куколка, — сказал он, застёгивая рубашку, пока я всё ещё лежал там, дрожа. — В следующий раз жду меньше слёз и больше послушания. И эту девственную задницу, готовую к моему члену.
Когда охранники вернули меня в камеру, Вера уже вернулся, почти умиротворённый после службы у почтенного альфы. Я забрался под простыни, отвернувшись от него, с привкусом спермы, всё ещё прилипшим к горлу, и повторял как отчаянную мантру: Я не его, я не его. Но татуировка мерцала в полумраке, издевательски смеясь над каждым словом.
***
На следующей неделе нас вызвали на церемонию с семьями. Я узнал своих в первом ряду: моего отца, уважаемого альфу из Совета; мою мать, элегантную и холодную; моего брата, уже будущего альфу с надменным взглядом. Когда меня вытолкнули в центр помоста, отец уставился на мои имплантированные груди, на перегруженный макияж.
— Патетично, — пробормотал он достаточно громко, чтобы все услышали. — А я-то надеялся, что ты пойдёшь по моим стопам.
Мать ущипнула меня за щёку, будто оценивая мясо. Брат сплюнул рядом с моими каблуками и, смеясь, поднял мне юбку, чтобы показать татуировку Дамиана. Кровь моей собственной семьи отрекалась от меня под хохот.
Когда очередь дошла до Веры, его родители плакали от восторга и обнимали его, гордясь его превращением. «Наконец-то ты нашёл своё место в мире», — сказала его мать. Контраст ударил по мне сильнее любого хлыста. У неё есть любовь; у меня — отвержение. Что я сделал, чтобы заслужить это?
***
В ночь выпуска Веспер превратился в храм. Нас одели в белые обтягивающие платья и полупрозрачные вуали, как в гротескные невесты, готовые к передаче. Под ними — только белые кружевные трусики-стринги, которые ничего не прикрывали и оставляли клетку целомудрия, выступавшую под тканью. Госпожа Октавия ходила среди нас как жестокая жрица.
— Сегодня вы оставите позади то, чем когда-то были. Служите с гордостью… или служите через боль. Другого выбора нет.
По одной мы проходили по красной дорожке к помосту, пошатываясь на шпильках, и вставали на колени, чтобы произнести клятву: «Я отрекаюсь от своего прошлого, отрекаюсь от своего имени. Я сисси, созданная для подчинения».
Когда вызвали Веру, он шёл грациозно, со слезами, блестевшими не от стыда, а от волнения, и читал клятву твёрдым, почти гордым голосом. Альфа, который его забрал, поднялся, взял его за руку и увёл из зала — в жизнь роскоши. Он бросил на меня последний взгляд с грустной улыбкой.
— Прощай, друг.
Для меня это было лишь прощанием, подтверждающим пропасть между нами. Она уходит с любовью; я — с цепями.
Потом назвали моё имя. Я пошёл, дрожа, опустился на колени, и рот сам открылся, хотя слова не шли. Ошейник выдал разряд, согнув меня от боли, пока, сквозь слёзы, я не произнёс всю клятву. Зал взорвался смехом и жестокими аплодисментами.
Из числа гостей поднялся Дамиан, одетый в чёрное, с довольной улыбкой и тонким кожаным поводком в руке.
— Это моё, — объявил он, указывая на татуировку, мерцающую у меня на бедре.
Меня заставили встать. Он подошёл, приподнял мне вуаль и погладил моё накрашенное лицо. Потом, на глазах у всех, он засунул мне в рот три пальца и заставил сосать их как член, пока публика аплодировала.
— Идеально, именно так, как я и представлял. Первая драгоценность моей коллекции. Клиенты уже ждут, куколка. Сегодня твою заднюю дырочку опробуют, а завтра ты начнёшь за деньги глотать чужие кончины.
Госпожа Октавия подняла руки, завершая церемонию.
— Так заканчивается обучение. Это больше не люди, а сисси, служащие Совету и своим хозяевам. Пусть их используют, пусть их трахают, пусть их наполняют спермой, пусть они никогда не забудут своё место.
Прозвучали колокола. Веру увели в объятия его богатого альфы. Меня Дамиан потащил за поводок к запечатанной судьбе, из которой уже не было выхода. И пока за моей спиной закрывались двери Веспера, последнее, что я почувствовал, был не страх, а холодная уверенность в том, что Тобиас, вошедший в эти двери, уже нигде не существует.
