Меня перевели на этаж, где мужчины становятся женщинами
Никто уже не помнил, когда башня перестала быть зданием и превратилась в мир. Адриан Солис семь лет каждое утро поднимался на тридцать девятый этаж с кофе в руке и ни разу не спрашивал себя, почему у дверей его корпоративной квартиры нет замка, которым он мог бы управлять, и почему в офисе всегда пахло сандалом и чем-то более сладким, притаившимся под ним. Семья Куспиде обеспечивала всем: жильём, едой, медицинской страховкой, покоем. Взамен она просила только принадлежности.
— Доброе утро, Вера, — сказал он плавающему экрану на своём столе. — Дай повестку дня.
— Доброе утро, сэр Солис. — Голос искусственного интеллекта был женским, тёплым, созданным для утешения. — У вас квартальная проверка в девять. И срочная повестка от Кадров. От госпожи Роки. Сразу после этого.
Адриан замер с чашкой на полпути к губам. Никто не получал повесток от Сабины Роки. Она не звала; она присылала вещи. Письмо об увольнении, рождественский бонус с запиской розовыми чернилами, рекомендацию для «оздоровительного ретрита», откуда люди возвращались другими. Слишком улыбчивыми. Говорившими вполголоса. Иногда — с другим именем.
— Ты знаешь причину, Вера?
— Классифицировано как «Возможность развития, конфиденциально». — Пауза была короткой, почти незаметной. Вера никогда не делала пауз. — Хорошего дня, сэр Солис.
***
Проверку проводил Иван Кано, его бывший ученик. Парень, которому Адриан научил всему — от сводных таблиц до коридорной политики, — и который теперь занимал угловой кабинет, о котором Адриан мечтал годами. Иван вывел между ними в воздухе график и вздохнул так, будто ему было больно.
— Твои показатели, Адриан. Застряли. Индекс вовлечённости упал на ноль целых четыре десятых за этот квартал.
— Моя команда перевыполнила план продаж на три процента, — ответил он.
— Я не о продажах. Я об пригодности. Об уместности. — Иван избегал смотреть ему в глаза. — Мы перевели тебя на Протокол Люмэн. Это стандартно. Большинство возвращается... лучше.
Адриан видел, как люди возвращались из Протокола Люмэн. Они не были теми же. Одни меняли отдел. Другие — пол. Третьи просто исчезали, и их столы наутро занимали новые лица, а никто ничего не спрашивал. Спрашивать было дурным тоном.
— Сабина объяснит детали, — сказал Иван, уже прячась в свой экран. — Тебе повезло. Семья никогда не бросает своих.
***
Кабинет Сабины Роки не был похож на офис. Это была комната из телесного бархата, без бумаг, без углов, надушенная гарденией. Она встала, чтобы встретить его, и Адриану пришлось подавить желание отступить. Упасть на колени. Бежать.
— Адриан, — сказала она, и её голос был как погружение в тёплый мёд. — Как я рада видеть тебя здесь. Садись.
Она обошла стол медленными, круговыми шагами, как змея, изучающая добычу. Её шпильки тонули в ковре с ритмичным звуком, а шелест чулок был единственным шумом в комнате. Она остановилась прямо за его спиной. Адриан почувствовал тепло её тела.
— Ты здесь не за наказанием, — пробормотала она. — Ты здесь ради возможности. Мы изучили твой профиль, твои тесты, твои паттерны. И данные говорят, что ты устал. Устал принимать решения. Устал делать вид, что тебя волнуют маржа и ебаный четвёртый квартал. — Она села на край стола и скрестила ноги. — Данные говорят, что в глубине души ты мечтаешь перестать сопротивляться.
Адриан открыл рот, чтобы возразить, но что-то в частоте этого голоса делало ложь невозможной. Сабина очень медленно разомкнула ноги, позволяя юбке подняться на несколько сантиметров. На ней не было ничего. Адриан увидел — лишь на миг — выбритую, блестящую, влажную пизду с распухшими, раздвинутыми губами, и почувствовал, как кровь уходит из мозга прямиком в член, который начал твердеть под серыми брюками. Сабина улыбнулась, заметив это.
— Видишь, милый? Тело уже знает то, что твоя голова ещё обсуждает. — Она опустила руку, ввела два пальца в свою пизду, вынула их блестящими от сока и провела ими по губам Адриана. На вкус они были солёными, железистыми, с какой-то химической ноткой, которая погасила мысли, как если бы задуть свечу. — Соси. Это твой первый урок.
Адриан пососал. Он сам не понял почему. Пальцы двигались у него во рту с безмятежностью того, кто делал это тысячу раз, и он почувствовал, как язык сдаётся, как разжимается челюсть, как член болезненно пульсирует, зажатый тканью.
— Хороший мальчик, — прошептала она, убирая пальцы, оставляя на них ниточку слюны. — Семья разработала роль для таких, как ты.
Она снова обошла его, положив красный ноготь ему на щёку, не касаясь, словно оценивая скульптуру.
— У тебя прекрасный костяк. Высокие скулы. Нежная челюсть. Полные губы. Было бы расточительством прятать всё это за экраном. Твоя настоящая ценность не в анализе, милый. Твоя ценность — визуальная.
Она повернула к нему планшет. Это была его личная карточка сотрудника с неоново-розовой рамкой, бьющейся, как цифровое сердце. Под его именем, где раньше значилось «Старший аналитик», теперь было написано: Орнаментальный персонал — в переходе.
— Это ошибка, — сказал Адриан, с пересохшим горлом и вкусом пизды Сабины на языке. — У меня есть права. Я позвоню адвокату.
— Кому? — Её голос был одновременно шёлком и скальпелем. — Ты отказался от внешних прав, когда подписал договор на квартиру, карту, страховку, покрывающую абсолютно всё. Теперь ты — актив. А у актива нет адвокатов.
Дверь открылась со свистом. Двое охранников вошли — безупречные костюмы, одинаковые улыбки, пустые глаза. Оружия при них не было; оно им не требовалось.
— Отведите его в Эстетический павильон, — приказала Сабина, уже возвращаясь к своему столу, словно он перестал существовать. — И снимите с него этот серый костюм. Он меня депрессует.
***
Камера была изогнутой. В ней не было углов: потолок нисходил к стенам, а стены — к полу, не оставляя ни единого угла, который мог бы служить ориентиром. Всё было розовым, персиковым или этим бледным лососевым оттенком, созданным, чтобы усыплять. Воздух пах ванилью и чем-то химическим под ней, от чего мысли плыли медленно, как рыбы в тёплой воде.
Первое, что он заметил, проснувшись, были его ногти. Подпиленные овалом, блестящие, с прозрачным лаком, который он не помнил, как наносил. Он согнул пальцы. Ногти двигались вместе с ними. Это были его ногти. Но не были —
Мысль распалась. Воздух пах сладко.
Над кроватью из шампань-сатина висел единственный комплект одежды, развешанный с тщательностью реликвии: бледно-розовые кружевные трусики-стринги, белые брюки из мягкой ткани и почти прозрачная футболка с вышитым на груди логотипом Куспиде. Он не помнил, как встал, но уже стоял перед шкафом без ручек.
— Уровень кортизола у тебя повышен, — сказала Вера откуда-то из воздуха без определённого направления. — Я обогатила среду лавандой для твоего комфорта.
В вентиляции что-то зашипело. Новый запах, тяжелее, как жжёный сахар, смешался с лавандой, и сопротивление Адриана растворилось, как кусок сахара в горячем кофе. Он почти не задумываясь натянул стринги на ноги. Кружево обхватило яйца, ласкнуло член, полезло в задницу с непристойной фамильярностью, и он почувствовал, как тот снова твердеет без разрешения, упираясь в розовую ткань, как зверь, узнающий свою клетку.
***
Перла появилась на второй день. Или на пятый. Время сломалось в повторяющуюся последовательность: проснуться, одеться, пройтись, улыбнуться, тёплый разряд у основания черепа, когда подчиняешься, тепло в груди, когда тебя хвалят, розовое желе, сон.
— Привет, милый, — сказала Перла, входя без спроса, её белые каблуки отбивали тот же ритм по ковролину. — Ты всё ещё не одет?
У неё были невозможные изгибы и фарфоровая кожа, и Адриан пытался вспомнить, была ли она когда-нибудь чем-то другим. Бухгалтерия. Мужчина. Имя. Воспоминание пришло ясным, а потом рассыпалось, потому что воздух пах сладко.
Перла повела его в зал зеркал. Пол, стены, потолок — всё отражение, и среди отражений такие же, как он, двадцать или больше, невозможно пересчитать. Некоторые молча плакали по щекам, уже сияющим кукольным блеском. Все шептали свою прежнюю должность, свой прежний код, свой прежний диплом, как молитву, ускользающую у них между пальцами.
Инструктор был голограммой в форме женщины с чёрной цифровой полосой там, где должны быть глаза. Она парила в десяти сантиметрах над полом.
— Поза, — приказала она. — Грудь вперёд. Плечи назад. Колени на пол. Поза служения — единственная естественная поза.
И перед ним возникла ещё одна световая фигура, сидящая, с пульсирующей точкой тёплого силикона между ног. Это не был свет: это был толстый, длинный, тёмный член, увенчанный блестящей головкой, капающей синтетической смазкой, пахнущей карамелью. Адриан покачал головой. Горло у него было как наждачная бумага.
— Открой, — сказала голос, сладкий и механический.
Его колени коснулись чёрного линолеума, и удар дошёл до него откуда-то издалека, будто это происходило с кем-то другим. Он был точно на нужной высоте. Член подался ему в губы, и он открыл их, потому что не знал, что ещё делать. Кончик вошёл в рот со вкусом соли, кожи, тёплого латекса, и в тот же миг пришло тепло: не в затылок, а внутрь, инъекция жидкого золота в основание черепа, растворившая отвращение и заменившая его густым мёдом. Адриан застонал вокруг члена. Его тело само подалось вперёд. Язык обвился под головкой так, словно всегда это умел, словно это и было его истинным языком.
— Глубже, — сказал голографический голос. — Расслабь горло. Вдыхай воздух носом. Ты канал, Номер 744. Канал даёт себя заполнить.
Член продвигался сантиметр за сантиметром. Адриан почувствовал, как головка упирается в мягкое нёбо, потом в язычок, потом в горло, и тут он поперхнулся, слёзы брызнули из глаз, а из уголка губы потекла струйка слюны, и вместе со слезами пришёл ещё один золотистый химический импульс, превративший удушье в удовольствие, в благодарность, в желание ещё. Он сам толкал лицо вперёд, пока нос не коснулся синтетического живота, пока не почувствовал, что член живёт у него в горле, пока каждый позыв к рвоте не стал маленьким оргазмом у основания черепа.
— Очень хорошо. Теперь соси в ритме. Внутрь, наружу. Пусть язык работает. Пусть щёки проваливаются.
Адриан подчинился. Он вытаскивал член до самой головки, облизывал снизу, снова загонял его целиком. Каждый всос высекал химическую вспышку удовольствия, яркую, стирающую всё остальное. Слюна скапливалась и стекала нитями на грудь, промачивая розовую футболку. Его собственный член, запертый в кружевных стрингах, болезненно пульсировал, влажный от липкой сырости, ещё не спермы, но уже на неё похожей. И когда синтетический член начал дрожать, когда голограмма издала низкий сигнал, а головка внутри его рта набухла, Адриан понял, что будет дальше, и раскрыл горло, чтобы принять это. Фальшивая сперма — тёплая, приторная, тягучая, как сироп — хлынула ему в рот расчётливыми порциями. Один, два, три, четыре. Она отскакивала от нёба и языка, стекала по горлу, бежала по уголку рта к подбородку.
— Глотай, — приказал голос. — Всё. Ни капли не должно пропасть.
Он проглотил. Это было солёное и сладкое, с химическим привкусом, и с каждым глотком мёд в мозгу становился всё гуще. Когда член наконец выскользнул из его рта, оставив блестящую ниточку на губе, Адриан не отпустил его: он подарил головке последний поцелуй, хотя никто его об этом не просил.
— Очень хорошо, Номер 744, — сказал голографический голос. — Твоя поза улучшилась на двадцать три процента. Семья гордится тобой.
Что-то тёплое расцвело у него в груди. Вероятно, это была химия, воздух, Нектар Семьи, который ему подавали золотым на розовой кожаной лежанке всякий раз, когда снова вспыхивала искра сопротивления. Но ощущалось это как капитуляция. Ощущалось хорошо. Послушание не причиняет боли. Послушание освобождает.
***
Он считал время слоями лака и слоями кожи, становившейся всё мягче. Иногда он просыпался, и что-то было не так. Его грудные мышцы уже не были плоскими; под тканью появилась новая мягкость, две выпуклости, натягивавшие футболку и жгущие от прикосновения, словно у них появились новые нервы. По ночам он трогал их под атласными простынями, и соски у него становились твёрдыми, припухшими, тёмными, а пульс напрямую спускался к члену всякий раз, как он щипал их большим и указательным пальцами. Голос стал выше, а может, он просто забыл, каким был раньше. Губы в бесконечных зеркалах казались полнее, ресницы — длиннее, брови — изогнутыми дугой, которой у него никогда не было. Борода не возвращалась. Волосы сдавались так же, как и он.
Его также учили заднице. Однажды днём Перла привела его в другую, более маленькую комнату, с кушеткой, обитой розовым бархатом, и тележкой, полной силиконовых пробок по возрастающей: от мизинца до кулака.
— Задница — это главный вход у Декорации, — сказала она, кладя его колени на кушетку и сгибая корпус так, что зад оказался наверху, а лицо — в бархате. — Рот нужен для украшения. Пизды у тебя ещё нет. Задница — вот что ты будешь предлагать. Её надо научить раскрываться.
Она стянула с него стринги и выпустила тёплую струю смазки между ягодицами. Жидкость стекла по ложбинке, смочила дырочку, потекла дальше к яйцам. Адриан почувствовал, как кончик пальца обводит складку, давит, входит. Один палец, два, три — с научным спокойствием, не оставляющим места отказу. Перла раскрывала его, растягивала, искала внутри точку, о существовании которой Адриан даже не подозревал, и когда нашла её, когда нажала подушечкой на простату, Адриан выдал высокий стон, неузнаваемый как собственный, и член у него дёрнулся, твёрдый, к животу, выдав длинную струйку прозрачной жидкости.
— Вот здесь, — прошептала Перла. — Вот здесь живёт твоя новая кнопка. У всех Камелий она есть. Теперь мы научим её расцветать.
Она заменила пальцы первой пробкой. Та была маленькая, толщиной с большой палец, с розовым основанием в форме сердца. Она ввела её целиком одним движением, и Адриан выгнул спину. Следующая была больше. Потом ещё больше. Перла меняла их с терпением ремесленницы: вынимала одну, вводила следующую с большим количеством смазки, ждала, пока дырка привыкнет. Адриан начал тяжело дышать, потом стонать, потом двигать задом назад в поисках большего. Простата пульсировала на каждое движение, а с кончика члена капала влага, промачивая сатиновую простыню.
— Ты жадина, — засмеялась Перла, мягко шлёпнув его по левой ягодице. — Уже сама открывается. Очень хорошо.
Когда вошла пятая пробка, Адриан кончил, хотя никто не касался его члена. Это была долгая, дрожащая разрядка, хлынувшая из задницы вперёд волнами, испачкавшая живот и бархат и оставившая бёдра дрожащими. Он кончил, плача, стоня «спасибо», которое не собирался говорить, с пробкой, всё ещё вбитой до упора.
— Эта разрядка не считается, — сказала Перла, вытирая сперму с его живота шёлковым платком. — Декорации не кончают членом. Это для мужчин. Ты теперь кончаешь задницей. Как хорошая девочка.
Она оставила пробку внутри. Остаток дня Адриан ходил с этим тёплым давлением между ягодицами и с ощущением — одновременно сладким и ужасным, — что Перла права.
***
Однажды утром он попытался сбежать. Его балетные туфли не издавали ни звука, пока он бежал к служебному лифту. Он приложил карточку к считывателю, и экран показал его фото, сделанное во сне, а ниже: Текущая классификация: Орнаментальный персонал — в переходе.
— Но это же я, — всхлипнул он, колотя по панели.
В отражении закрытого лифта он увидел себя. Когда-то квадратная челюсть теперь имела нежный изгиб. Губы были красными, полными, влажными. Он выглядел смягчённым эскизом того, кто, возможно, когда-то существовал.
— Видишь? — сказала Перла у него за спиной без укора, почти нежно. — Ты уже почти готова. Завтра Церемония. Но сначала последнее испытание. Пойдём.
Она отвела его обратно в маленькую комнату. На этот раз на кушетке не было пробок: там стоял мужчина, один из охранников с пустой улыбкой, голый ниже пояса, с толстым, венозным членом, свисающим наполовину твёрдым между бёдер.
— Последняя проверка канала, — сказала Перла. — Нам нужно убедиться, что ты умеешь принимать настоящую плоть, а не только силикон. На колени.
Адриан опустился на колени без споров. Воздух пах сладко. Член охранника сам собой поднялся перед его лицом, пульсируя, с толстой веной, бегущей по спинке. Он взял его обеими руками, сам не зная, когда научился это делать, и взял в рот так, словно делал это годами. Вкус был другим: настоящий пот, человеческая соль, мускусный аромат, не имевший ничего общего с карамелью голограммы. И всё же его тело ответило так же. Горло раскрылось, челюсть сдалась, язык танцевал под головкой.
Охранник ухватил его за затылок обеими руками и начал без всяких церемоний трахать ему рот. Толчок до упора, отход, снова толчок — ритм, от которого у Адриана в равной мере текли слёзы и слюна. Каждый удар заставлял его нос врезаться в живот мужчины. Каждый отход оставлял длинную нитку, свисающую с подбородка.
— Смотри, как хорошо глотает, — пробормотал охранник сверху, разговаривая с Перлой так, словно Адриан был успешно протестированным прибором. — Ни одного позыва. Вы хорошо его настроили.
— Материал первого сорта, — ответила Перла с материнской гордостью. — А теперь дай ему и с другой стороны. До завтра он должен научиться.
Его заставили встать, перегнуться через кушетку, подать зад, как его учили. Перла вынула розовую пробку, которую он носил весь день, — та вышла с непристойным хлопком, оставив отверстие раскрытым, пульсирующим, — и добавила ещё смазки. Охранник занял место сзади. Адриан почувствовал, как головка члена, тёплая, живая и куда более крупная, чем могли заставить думать все пробки, давит ему в складку.
— Дыши вверх, — напомнила Перла той же фразой, что и на уроке с корсетом.
Адриан вдохнул. Охранник толкнул. Член вошёл сразу, целиком, до упора, и у Адриана вырвался высокий крик, не совсем от боли. Он почувствовал, как его раскрывают, заполняют, касаются той новой кнопки, которую Перла взрастила внутри, и всё тело у него содрогнулось единым, ярким, золотым ударом.
Охранник начал двигаться. Длинные выходы, жёсткие входы. Он держал Адриана за бёдра обеими руками и насаживал его в постоянном, жестоком, механическом ритме. Кушетка скрипела. Задница Адриана чавкала на каждый удар. Яйца охранника били по его собственным. Адриан вцепился в простыню новыми ногтями, стонал в бархат, чувствовал, как его собственный член твёрдо и небрежно подскакивает к кушетке на каждом толчке. С него капала слюна, текли слёзы, из кончика вырывалась прозрачная жидкость, оставлявшая всё большую мокрую отметину под животом.
— Сильнее, — услышал он голос Перлы откуда-то из комнаты. — Пусть усвоит, для чего он.
Охранник подчинился. Вдавил ладонь ему в затылок, прижал лицо к бархату и ускорился. Адриан перестал считать. Существовали три вещи: член, заполнявший его; давление, нараставшее в простате; и сладкий запах воздуха. Всё остальное — Адриан Солис, старший аналитик, семь лет на тридцать девятом этаже — растворилось, как сахар в горячей воде.
Он кончил снова, не прикасаясь к себе. Изнутри хлынул длинный поток, промочивший живот и простыню, пока его зад судорожно сжимался вокруг члена охранника. И тогда охранник зарычал, вжался до конца, и Адриан почувствовал, как что-то тёплое и густое заполняет его изнутри, поток за потоком, обжигая кишки непристойной близостью. Мужчина на несколько секунд замер, тяжело дыша, а затем вышел. Сперма потекла по бёдрам двумя густыми нитями.
Перла подошла с розовой пробкой. Она снова вставила её, запечатывая сперму внутри.
— Так ты проходишь до завтра, — сказала она. — Церемония начинается, когда ты уже полный. Это традиция.
Адриан кивнул с лицом, утонувшим в бархате. Он уже не плакал от страха. Он плакал от чего-то другого, опасно похожего на благодарность.
***
В день Церемонии воздух пах синтетическими орхидеями и тем, что он научился называть капитуляцией. Перла затянула на нём внутренний корсет с гибкими косточками, который за ночь прилип к его торсу.
— Дыши вверх, — поправила она. — Грудь высоко, рёбра сомкнуты. Декорация дышит, чтобы показывать себя, а не жить.
Он изменил схему дыхания, которой пользовался тридцать шесть лет. Талия стала тоньше, грудь — два мягких холма, всё ещё чужих ему, — поднялась. Потом пришли туфли: розовые неоновые лакированные шпильки, пятнадцатисантиметровый каблук, прекрасные и невозможные для бега.
— Тебе не нужно ходить, — сказала Перла. — Тебе нужно только течь. Каблук делает работу: заставляет тебя выдвигать бедро, предлагать грудь. Это инженерия, милый.
Пробка всё ещё была внутри. Сперма охранника тоже. Каждый шаг вдвигал её ещё на миллиметр глубже, и каждый миллиметр напоминал ему, кто он теперь.
Человек в зеркале больше не был никем, кого он узнавал. Обтянутый розовым латексом, липнущим как вторая кожа, строгая юбка, заставляющая шагать коротко, полный макияж, ресницы как крылья, губы влажно-красные со вкусом вишни. Серьги-перлы висели под мочками, которые он не помнил проколотыми. На дне этих огромных глаз, где должна была быть ярость, зияла лишь розовая, надушенная пустота.
Аудитория была из стекла и розового бархата, и свет входил со всех сторон, чтобы ни одна тень не могла скрыть изъян. Сотни орнаментальных гостей беззвучно аплодировали в белых перчатках, пока он шёл по подсвеченному снизу подиуму. Каблук, носок, бедро. Каждый шаг был маленькой агонией и маленькой победой. Я не упала. Я всё ещё стою. Я элегантна. В его голове не осталось места для страха, только для следующего шага.
В конце, на чёрной бархатной платформе, Сабина Рока ждала на хрустальном троне. На ней было вечернее платье, впитывающее розовый свет, как чёрная дыра элегантности.
— Кандидат 744, — её голос заполнил зал, тёплый, как смертельные объятия. — Ты оставил позади жёсткость анализа. Тяжесть решений. Ты принял тепло формы. Принимаешь ли ты свою новую функцию?
Глубоко внутри, маленькая далёкая часть, похороненная под неделями Нектара и процедур, завопила старым голосом: Скажи нет. Плюнь. Беги. Скажи им, кто ты. Но ноги болели, корсет обнимал его, пробка давила внутри, а взгляд Сабины был таким гордым, таким материнским. Никто не смотрел на него так вот уже тридцать шесть лет его существования.
— Да, госпожа Рока, — ответил он, и голос у него не дрогнул.
Сабина приколола над его учащённо бьющимся сердцем золотую табличку. Булавка прошла сквозь латекс с мягким, окончательным щелчком. На табличке, курсивом, было одно слово: Камелия. Затем она наклонилась и поцеловала его в щёку, оставив идеальный красный след, видимый всему залу. Клеймо собственности. Потом, без предупреждения, она ввела два пальца между накрашенных губ. Камелия тут же пососала их, широко раскрыв глаза, и зал вздохнул от удовольствия, увидев, как их новая сестра исполняет правильный жест без всякой инструкции.
— Добро пожаловать домой, Камелия, — прошептала она. — Тебе больше не о чем беспокоиться. Никогда больше.
И Камелия впервые за недели почувствовала, что плачет. Это были не слёзы печали. Это было облегчение.
***
Её первое назначение пришло через десять минут, пока на щеке ещё оставался след губ и сперма охранника была запечатана внутри. Тридцать девятый этаж. Отдел анализа данных. Ассистент по исполнительному присутствию директора Ивана Кано.
Стеклянный лифт пах свежими цветами. Когда двери открылись, её ударил запах прежней жизни: жжёный кофе, пот, замаскированный дешёвым дезодорантом, статический шум слишком многих экранов. Её каблуки утонули в том же сером ковре, по которому она ходила семь лет в оксфордах. Знакомые лица скользили по ней сверху вниз — ноги в обтяжку, перехваченная талия, красные губы — и видели именно то, что Семья хотела, чтобы они видели: красивый предмет, подающий кофе. Для всех них аналитик исчез месяц назад. Переведён, говорилось в письме. Никто не спрашивал.
Иван резко повесил трубку, потёр виски и поднял взгляд. Он смотрел на неё так, как смотрят на новый автомобиль, решая, нравится ли цвет.
— Ого, — сказал он. — Наконец-то кадры прислали что-то качественное.
Он не узнал её. Не увидел мужчину, который учил его сводным таблицам, не увидел того, кто одалживал ему деньги в пятницу, не увидел наставника и не увидел жертву. И Камелия, вместо ожидаемой ненависти, почувствовала, как изнутри поднимается другое — чёрный, сладкий туман: облегчение. Что-то без прошлого, без диплома, без стажа, без страха перед понедельниками.
— Доброе утро, сэр Кано, — сказала она, и голос у неё был безупречен: мягкий, покорный, музыкальный. — Я Камелия, ваша новая ассистентка.
— Ты как раз вовремя. Тут хаос. — Он указал на пустую чашку на столе. Это была его старая чашка, с надписью «World's Okayest Analyst», которую Иван унаследовал, когда тот «исчез». — Принеси мне кофе. Чёрный, без сахара.
Проходя мимо, он коснулся её бедра — под строгой юбкой. Пальцы поднялись к внутренней стороне, скользнули по краю подвязки, не остановились. Камелия почувствовала, как у неё пульсирует член, запертый под латексом. Пальцы Ивана добрались до кружева стрингов, проверили влажность там внизу — влажность капитуляции, часов с пробкой внутри, — и убрались с рассеянной улыбкой.
— И на колени под стол в десять, — добавил он, не глядя на неё. — Квартальное совещание долгое, и мне нравится, когда твой рот занят, пока я разговариваю с советом.
Маленькая часть, всё ещё шепчущая старым голосом, подумала, что могла бы швырнуть чашку ему в лицо. Что могла бы закричать, кто она, сказать, что это он сделал с ней это, испортить ему день так же, как он испортил ей жизнь. Что могла бы прокусить ему член, пока он не повиснет на нитке.
Но тогда ей пришлось бы снова беспокоиться о четвёртом квартале. Снова чувствовать воскресную бессонницу, тревогу перед встречами, весь вес принятия решений. А воздух Семьи пах так сладко, и табличка на груди билась так тепло, и пробка внутри сжимала её с обещанием всегда быть наполненной, всегда готовой, всегда обслуженной, что Камелия просто улыбнулась, взяла чашку обеими руками и на пятнадцатисантиметровых каблуках пошла подавать кофе. В десять она будет под столом, с открытым ртом, в ожидании.