Мариана попросила меня обнять её в тот день

Жизнь в закрытом поселке текла медленно, почти сонно, и мне это нравилось. Я занимался обслуживанием домов, и каждое утро объезжал внутренние улицы на электрокаре, останавливаясь то у одного дома, то у другого, в зависимости от того, что было нужно каждой семье. Капающий кран, не закрывающиеся ворота, заевшая жалюзи. Мелочи, которые, сам того не желая, делали меня человеком, знавшим интимную жизнь всех.

Время от времени я заглядывал к Мариане, даже если ничего не ломалось, — просто проверить, все ли в порядке. Она ставила кофе, и мы садились на кухне, в этом просторном уголке со светлым мрамором и окном в сад, куда утренний свет падал по диагонали.

О своем браке она никогда не говорила. Зато говорила о своем одиночестве. Подружиться с соседками ей так и не удалось, и единственной отдушиной была работа — те часы перед компьютером, которые держали ее в форме.

Когда я спрашивал про Эстебана, её мужа, она опускала взгляд и замолкала. Тогда я менял тему и спрашивал о детях. Тут её лицо разглаживалось, тень исчезала, и появлялась улыбка, пока она рассказывала, как хорошо у них идут дела в школе и в клубе, у каждого свой любимый спорт.

Чтобы понять, что этот брак развален, не нужно было быть особенно наблюдательным. Самый явный знак — машина Эстебана, всё чаще отсутствовавшая по ночам, её место у въезда пустовало, как молчаливое обвинение.

***

Однажды днем Мариана позвала меня из-за проблемы на кухне. Сопло одной из конфорок засорилось и плохо зажигалось, из-за этого шел тот самый запах газа, который нервировал её, когда дети были дома.

Я стоял на коленях перед плитой, с разобранной горелкой на кухонном полотенце, когда зазвонил её мобильный. Я видел, как она колеблется, прежде чем ответить.

— Алло, Эстебан… да, я тебя слушаю.

С той стороны слышался глухой шум, голос мужчины, которого мне не удавалось разобрать. Я чуть поднял взгляд и увидел, как у Марианы начинают блестеть глаза — ту самую сдержанную влажность, что предшествует слезам.

— Опять, Эстебан? Сегодня ты тоже не придёшь ночевать? Я уже не знаю, что говорить детям, когда они спрашивают о тебе…

Голос у неё ломался, по слову за словом теряя спокойствие. Я подкрутил гайку, которая и так уже была затянута, просто чтобы занять руки, чтобы не оказаться лишним в этой сцене, которая меня не касалась.

— Ты обещал, что мы это обсудим… Эстебан, послушай меня, пожалуйста. Ради детей.

Повисло долгое молчание. А потом что-то в ней сломалось. Когда она уже не смогла сдержать ярость, её голос вышел резким, чужим.

— Иди, Эстебан, иди к своей секретарше и катайся с ней. Оттрахай её как следует, засади ей до упора, делай что хочешь. Но если этой ночью ты не вернёшься, завтра заберёшь свои вещи на вахте. В этот дом ты больше не войдёшь, клянусь.

Она сбросила звонок и швырнула телефон на мраморную столешницу — он стукнул сухо, как удар. Она закрыла лицо руками и заплакала.

Я не знал, что делать. Да, у Марианы и у меня когда-то была история — давно, один-единственный раз, который больше никогда не повторился и который мы оба молча хранили как зарытую тайну. Но этот момент был не о нас. Он был о ней, о том, как она разваливается на своей кухне.

Я отложил инструменты в сторону. Она повернулась ко мне с покрасневшими глазами и подошла ближе.

— Обними меня, Дамиан — сказала она едва слышно. — Мне нужно поплакать.

Я прижал её к себе. Погладил её длинные тёмные волосы, эту гриву, которую она всегда носила безупречно, а сейчас она растрёпывалась о мою грудь. Я медленно подвёл её к стулу, осторожно усадил и позволил ей прислонить голову к моей талии, пока вытирал ей слёзы пальцами.

— Дай мне минуту — пробормотала она.

***

Она снова взяла телефон. Набрала номер.

— Алло, мам — сказала она через несколько секунд, всё ещё дрожа. — Да, мам… опять Эстебан.

С той стороны — встревоженный, спешащий голос.

— Нет, нет, мам, не приезжай. Пожалуйста. Мне нужно побыть одной.

Ещё приглушённые голоса.

— Если хочешь мне помочь, забери детей из школы и пусть сегодня они переночуют у тебя. Сегодня пятница, придумай что-нибудь, своди их в кино, что угодно. Я не хочу, чтобы они видели меня такой. Завтра я их заберу.

Последовала длинная пауза.

— Спасибо, мам. Да, со мной всё будет в порядке. Я обещаю. До завтра.

Она отключилась и снова расплакалась, уже тише, будто сил больше не осталось. Пока она говорила с матерью, я приготовил два кофе. Разлил по чашкам и сел напротив неё за стол.

— Вот же мудак! — внезапно взорвалась она, почти крича. — Хоть бы перед детьми показал своё лицо. Скотина несчастная.

— Спокойнее, Мариана — попытался я её успокоить.

— Нет. Это была последняя капля, Дамиан, клянусь. Я прощала ему тысячу раз. Но всё, хватит, конец.

Я накрыл её руки своими на столе. Она стиснула мои ладони изо всех сил, как будто держалась за что-то, чтобы не упасть, и начала рассказывать всё.

— Этот козёл спутался с секретаршей, с малолеткой на пятнадцать лет моложе меня, а эта стерва ещё и специально залетела. Видно, ей нравится, когда её трахают без резинки, когда ей заливают молоко прямо внутрь. До этого мы уже всё обсудили. Наш брак уже не был прежним, я это знаю, но ради детей мы решили остаться вместе, пока не найдём способ им всё сказать.

Она сделала паузу, чтобы перевести дыхание.

— И сегодня он звонит мне и говорит, что уезжает с ней на побережье на выходные. Что будет трахать эту шлюху в отеле, пока я тут буду всё это терпеть. Что в понедельник вернётся домой, как ни в чём не бывало. Что я скажу своим детям, Дамиан? Я больше не могу им врать.

Слезы снова потекли у неё по щекам, но теперь в её взгляде было ещё что-то — нечто более тёмное, чем печаль.

— Сегодня мне нужно… не знаю. Я хочу мести. Хочу почувствовать, что я всё ещё жива. Хочу, чтобы мужчина напомнил мне, что я женщина, что у меня есть тело, что я всё ещё могу довести кого-то до безумного желания — и снова разрыдалась, безутешно.

***

Я подошёл ближе. Снова взял её за руки, двумя пальцами приподнял ей подбородок и посмотрел в глаза. Я заставил её встать и крепко обнял. Какая же она красивая, моя Мариана, и видеть её такой было для меня как ножом по сердцу.

Я хотел только утешить её, защитить. Клянусь, то, что случилось потом, не входило в планы ни одного из нас. Думаю, это был чистый инстинкт.

Она подняла на меня взгляд, и что-то изменилось. Её глаза, блестевшие от слёз, вдруг вспыхнули, как две угольки. Она крепче обняла меня и, не раздумывая, поцеловала — с приоткрытым ртом и жадным языком, ворвавшись в мой, ища его, кусая мою нижнюю губу так, что мне стало больно. В этом поцелуе была злость — и жажда. Жажда мести и одновременно потребность. Потребность снова почувствовать себя желанной.

Со своей стороны я позволил себе поддаться. Я не могу скрыть, что Мариана всегда во мне пробуждала, то желание, которое я годами прятал под приличными визитами и утренним кофе. Снова держать её так близко было всё равно что коснуться того, что я считал потерянным. Я почувствовал, как она просовывает руку между нами, без стыда ищет меня поверх брюк, сжимает бугор, уже натягивавший ткань.

— У тебя стоит, мудак — прошептала она мне в рот, наполовину смеясь, наполовину плача. — У тебя стоит из-за меня.

— Я уже много лет стою из-за тебя, Мариана — ответил я ей и укусил её за шею.

С поцелуями, всё более неловкими, и руками, которые не знали, где остановиться, она повела меня за руку в спальню. Сначала начала расстёгивать мне рубашку, пуговицу за пуговицей, и целовала мне грудь, медленно спускаясь, ведя языком по грудине, по пупку, покусывая кожу на бёдрах. Она опустилась передо мной на колени, расстегнула мой ремень и стянула брюки вместе с бельём одним рывком. Мой член подпрыгнул, твёрдый, направленный ей в лицо, и она на секунду уставилась на него с открытым ртом, словно ей подали то, чего она ждала очень давно.

— Посмотри, какой он у тебя — прошептала она. — Посмотри, какой он у тебя для меня.

Она взяла мой хуй в руки. Слегка погладила его, сжимая от основания к головке, глядя на меня снизу вверх глазами, всё ещё влажными, а потом поднесла рот. Сначала провела языком по головке, медленно, играя, захватывая её губами и позволяя ниточке слюны стекать ей на руку. Она отсосала мои яйца, одно, потом другое, горячим языком, продолжая мастурбировать меня рукой. Пока вдруг не взяла член целиком в рот и не начала сосать его с таким нетерпением, что я закрыл глаза и упёрся рукой в стену.

— Вот так, Мариана… вот так, отсоси мне его весь — пробормотал я.

Я почувствовал, как она стонет с полным ртом, и этот стон задрожал у меня внутри головки. Она двигала головой всё быстрее, заглатывала его до рвотного спазма, вытаскивала, обильно слюнявя, и снова брала в рот, глядя мне прямо в глаза, вызывающе. Уже много лет никто не сосал мне так, с таким желанием, с такой смесью ярости и голода.

Она сдёрнула блузку и расстегнула бюстгальтер. Грудь вывалилась наружу, больше, чем я помнил, с тёмными и твёрдыми, как камешки, сосками. Она плюнула на ладонь, смочила декольте и сжала мой член между грудями, начала скользить им вверх и вниз, время от времени опуская голову, чтобы пососать головку, выглядывавшую между её грудей. Слюна стекала по её груди и мочила всю кожу.

— Трахни мне сиськи, Дамиан, давай, трахни их — задыхаясь, сказала она, и я схватил её за волосы и начал двигать её головой по моему члену в своём ритме, трахая ей рот и грудь одновременно.

Я слышал, как она тихо стонет, сосредоточенная, будто в этом действии сбрасывает всю ярость, накопившуюся внутри. Время от времени она отстранялась, высовывала язык и вылизывала мой хуй целиком, от яиц до головки, чтобы снова загнать его в глубь горла.

Я позволил ей поиграть немного, наслаждаясь, но вскоре уже моя нужда стала сильнее. Я взял её подмышками, осторожно поднял, поцеловал её со всей силой, ощущая вкус собственного члена у неё во рту, и уложил её на кровать.

Я расстегнул ей джинсы и стянул их вместе с бельём, отбросив всё в сторону. Трусики были промокшие насквозь, превратились в тряпку, и когда я раздвинул ей ноги, увидел блестящую, распухшую пизду, с уже выступавшим между губ клитором. Я целовал её грудь, кусал твёрдые соски до крика, а потом медленно спускался по её телу, скользя языком и губами, покусывая живот, пока не добрался между её ног.

Я ласкал её языком, пока мои пальцы продолжали играть с сосками. Раздвинул её широко большими пальцами и провёл языком всей плоской поверхностью от входа в пизду до клитора. Первый её стон вырвался громко, без фильтра.

— Ааа, да… ешь меня, Дамиан, съешь меня всю — она выгнула спину, ища ещё большего контакта.

Она горела. Я вылизывал её медленно, потом быстро, потом зажал клитор губами и засосал его, одновременно вводя два пальца и загибая их внутри, ища ту точку, от которой её начинало бить дрожью. Она хваталась за спинку кровати, извивалась, прижимала мою голову к своей пизде обеими руками.

— Засунь мне его языком, давай, засунь мне его внутрь — попросила она, и я погрузил язык в её пизду до упора, трахая её ртом, пока большим пальцем тёр клитор. Я целовал и внутреннюю сторону её бёдер, покусывал их. Её дыхание становилось всё короче, прерывистее.

— Да, Дамиан, вот так… трахни меня уже, я больше не могу. Засунь его весь, пожалуйста.

Я устроился над ней и приложил головку члена к входу в её пизду. Провёл им вверх-вниз, хорошо смочив её собственными соками, скользнул головкой по клитору, пока она не начала двигать бёдрами, отчаянно меня ищя.

— Не мучай меня, мудак, засунь его — задыхаясь, сказала она.

Я вошёл в неё медленно, давая время, чувствуя, как пизда раскрывается вокруг моего члена — тугая, горячая, влажная до предела. На мгновение мы оба замерли, глядя друг на друга, словно только теперь поняли, что делаем, — мой хуй был зарыт по яйца в ней.

— Ещё… ещё сильнее — попросила она, впиваясь ногтями мне в спину. — Трахни меня наконец. Трахни как следует. Разнеси меня, Дамиан.

И мои движения стали глубже, жёстче. Я начал вбиваться в неё с силой, вынимая хуй почти целиком и снова вгоняя его одним ударом, до самого дна. Наши бёдра сталкивались всё более яростным ритмом, кровать скрипела под нами, и влажный звук промокшей пизды каждый раз, когда я входил и выходил, наполнял комнату. Жар этого мгновения был почти невыносимо приятным.

— Вот так, вот так, не останавливайся, не останавливайся — стонала она. — Давай сильнее, обращайся со мной как со шлюхой. Сегодня я твоя шлюха, Дамиан, трахай меня как хочешь.

Я схватил её за запястья и прижал их к матрасу над головой. Я трахал её пизду без пощады, со всей накопленной за годы яростью, пока она смотрела на меня с открытым ртом, задыхаясь, с грудями, подпрыгивающими от каждого удара. Я наклонился, чтобы пососать её сосок, не переставая двигаться, и почувствовал, как она вся дрожит.

— Стань на четвереньки — приказал я, резко выйдя из неё.

Она без колебаний повернулась, встала на четвереньки у края кровати и выгнула спину, подставляя мне задницу. Я дал ей сильный шлепок, оставивший красный след от ладони, и она застонала, прося ещё. Я взял её за талию и снова вошёл в неё одним мощным толчком, до самых яиц. Я вошёл глубоко, посмотрел на неё сверху вниз — с выгнутой спиной и чёрными волосами, рассыпанными по простыням, — и начал трахать её со всей своей силой.

— Да, да, да, вот там, не останавливайся, мудак, трахай меня сильно — кричала она, кусая подушку, с лицом, прижатым к простыням.

Я сжал ей груди сзади, ущипнул соски, провёл рукой по клитору, продолжая вбиваться в неё. Она прижималась к моему члену, искала его, сама трахалась об меня. Она сжимала меня, царапала, толкала к своему телу, словно хотела этим стереть всё, что сделал с ней другой.

— Я кончаю, я кончаю, Дамиан, о Боже, я кончаю…

Я почувствовал, как она вся задрожала, её пизда сомкнулась вокруг моего члена, как горячий кулак, и подо мной начались судороги.

— Эстебан… — вдруг сказала она, за секунду до того, как оргазм встряхнул её до последнего уголка тела, глухим криком в подушку.

Имя повисло в воздухе, наполовину как обида, наполовину как разрядка. Я схватил её за волосы, слегка дёрнул и вогнал член до упора. Я почувствовал, как всё во мне неумолимо рвануло наружу, и излился в неё двумя, тремя, четырьмя толчками, заполнив её пизду горячим семенем, без сил даже что-то спросить. Она стонала от каждого удара моего члена, будто он заставлял её кончать снова.

Я ещё немного остался в ней, чувствуя, как она пульсирует вокруг меня, а потом медленно вышел и увидел, как по внутренней стороне её бедра начинает стекать белая струйка.

***

Потом, когда мы оба перевели дух, я лёг позади неё и крепко, нежно обнял её, прижимая грудь к её спине. Я почувствовал, как её тело расслабляется, и тогда она снова разрыдалась.

Но это был уже другой плач. Не от предательства и не от ярости. Это был плач человека, который на какое-то время перестал быть один. Я держал её так, молча, пока вечер совсем не погас за большим окном и кухня, с двумя уже остывшими чашками кофе, не осталась ждать по другую сторону двери.