Мой нелюдимый сосед держал меня у себя в галерее
Валерии было тридцать восемь, и с тех пор, как она развелась, у нее вошло в привычку бегать по вечерам. Только это и удерживало ее в равновесии после работы: наушники, привычный маршрут через парк и те сорок минут, что отделяли момент, когда она закрывала ноутбук, от момента, когда ей нужно было возвращаться в слишком тихую квартиру. Это был не выбранный распорядок — это была необходимость.
Пятиэтажный дом, где она жила, был тихим. Соседи кивали друг другу в лифте и не лезли в чужие дела. Валерия прожила там два года и знала людей с третьего этажа по их собакам, соседку с четвертого — по ее телефонным скандалам, а Маркоса с шестого — почти по полному отсутствию.
Она видела его, может быть, раз четыре с тех пор, как въехала. Мужчина лет сорока пяти, худой, всегда в той же самой повседневной одежде человека, работающего из дома. Очки в толстой оправе, волосы без какой-либо особой стрижки и привычка смотреть в пол, когда он ждал лифт, будто пол был самым интересным в этой сцене. Когда-то управляющая сказала ей, что он программист и почти не выходит. Валерия запомнила это без особого интереса.
Среда, в которую все изменилось, началась как любая другая.
Она вышла из лифта в холл дома в своих тренировочных лосинах, облегающей футболке и с наушниками, висящими на шее. Было четыре пятнадцать дня. Голова уже была на маршруте, когда за спиной раздался голос.
— Извините.
Он был робкий, почти неслышный. Она обернулась и увидела Маркоса, стоящего у почтовых ящиков с планшетом в руке и выражением, в котором смешались неловкость от необходимости просить о помощи и смирение человека, у которого нет другого выхода.
— Не могу установить обновление, — сказал он, поднимая устройство. — Пишет, что места нет, а я уже все, что смог, удалил.
Валерия на секунду посмотрела на него. Потом перевела взгляд на часы на запястье. Время у нее было.
— Давайте, — сказала она, снимая левый наушник.
Она взяла планшет. Это была свежая, но запущенная модель: экран весь в отпечатках пальцев, задняя камера покрыта заметным слоем пыли. Она сразу вошла в галерею, чтобы почистить линзу и освободить немного места, и то, что она увидела, заставило ее замереть.
— Поднимемся на минуту? Здесь при таком свете плохо видно, — сказала она ровным голосом.
Он кивнул и направился к лифту. Валерия пошла за ним.
***
В квартире Маркоса пахло холодным кофе и окнами, которые не открывают слишком часто. Все было аккуратно, но чисто функционально, без единого элемента, говорящего о том, что кто-то обустраивал это с каким-то намерением: простая мебель, никаких картин на стенах, полка, забитая техническими книгами, и больше ничего. Три монитора на столе, аккуратно уложенные кабели вдоль плинтуса. Пространство, созданное для работы, а не для жизни.
— Что-нибудь выпить? У меня есть вода, кофе… — сказал он из кухни.
— Вода подойдет.
Валерия села на диван с планшетом на коленях и подождала, пока его шаги удалятся по коридору. Потом открыла файловый менеджер, чтобы подтвердить то, что уже заметила в холле: что-то, занимающее сорок два гигабайта.
Первые изображения лишили ее дара речи.
Она. Выходит из дома в черных лосинах. Она тянется в парке, раскинув руки. Она ждет светофор на углу, в наушниках. Она в холле дома, спиной к камере, проверяет почту. Она на балконе своей квартиры, в воскресенье, поливает растения с волосами, собранными в небрежный пучок. Десятки фотографий. Сотни, возможно.
Ее фотографировали с угла шестого этажа, с зумом, месяцами. Ее повседневная жизнь превращалась в частный архив, о котором она не знала абсолютно ничего.
Валерия почувствовала, как жар поднимается от шеи к вискам. Она продолжила листать изображения большим пальцем, все быстрее, не в силах остановиться, мысленно считая месяцы, охваченные коллекцией. После ее фотографий шли другие: скриншоты кода, какой-то пейзаж, снятый из окна, селфи самого Маркоса в зеркале ванной.
И тут появилась эта последняя фотография, и Валерия остановилась.
Это был он, во весь рост, в этой самой ванной. Без одежды. С телефоном, вытянутым рукой к зеркалу. И с эрегированным членом, который ее мозг несколько секунд не мог до конца обработать, потому что пропорции просто не соответствовали тому, чего ждешь от мужчины, который проводит дни, глядя в пол. Длинный, толстый, с проступающими по стволу венами и покрасневшей головкой, почти упирающейся в пупок. Хуй, совершенно не сочетающийся со всем остальным сухощавым телом, которое его удерживало.
Она услышала, как его шаги возвращаются из кухни.
Закрыла галерею. Осторожно положила планшет себе на колени и успела придать лицу нужное выражение, прежде чем Маркос появился в дверном проеме с бокалом воды.
— Я нашла проблему, — сказала Валерия.
— Да? И что это было?
— Галерея. У тебя там слишком много всего хранилось.
Пауза. Глаза Маркоса за стеклами очков почти незаметно дрогнули.
— Ты видела…?
— Видела.
Последовавшее молчание было долгим. Маркос поставил бокал на журнальный столик и сел на край кресла у рабочего стола, так далеко от дивана, как позволял размер комнаты, не оставаясь при этом стоять. Он уперся локтями в колени и закрыл часть лица рукой. Это была поза человека, который понимает, что аргументов у него нет.
— Прости, — сказал он. Голос у него вышел маленьким и беззащитным. — Я прекрасно знаю, что это неправильно. Я не хотел заставлять тебя чувствовать себя под наблюдением. Просто…
Он замолчал.
— Просто что? — спросила Валерия.
Маркос поднял взгляд.
— Мне очень трудно говорить с людьми. Так было всегда. Я не знаю, как это работает у остальных: когда кто-то подходит к кому-то, говорит что-то, и все идет естественно. Я никогда не научился. — Он помолчал. — Когда я начал видеть, как ты выходишь каждую ночь, я начал смотреть на тебя. А потом продолжил смотреть, потому что не знал, как еще.
— А та фотография с тобой? — спросила Валерия.
Маркос не ответил сразу.
— Ты и ее видела?
— Да.
Он посмотрел в пол. Это было не совсем смущение, скорее что-то похожее на сосредоточенность человека, который пытается понять, как оказался именно в этой точке.
— Это не имеет к тебе никакого отношения, — сказал он. — Она у меня уже несколько месяцев. Иногда мне нужно напомнить себе, что я существую не только так.
Валерия несколько секунд изучала его. Во всем, что он говорил, было что-то странно честное — полное отсутствие выдуманных оправданий или попыток выглядеть лучше.
— Я уже два года бегаю одна, — сказала она. — Два года возвращаюсь в этот дом и захожу в квартиру, где меня никто не ждет. — Она скрестила руки. — А ты уже два года смотришь на меня с шестого этажа и ничего мне не говоришь.
Маркос открыл рот.
— Я не знал, как…
— Я знаю, — сказала Валерия. — Я тебя не упрекаю. Я объясняю контекст.
***
Она медленно встала и подошла ближе. Маркос поднял глаза, когда она оказалась меньше чем в метре от него. На его лице было выражение человека, который до конца не верит в то, что видит, и ждет, что сцена прервется, прежде чем он полностью поймет, что происходит.
— Если это происходит, — сказала Валерия, — ты сегодня же ночью удаляешь все фотографии. Без единого исключения.
— Да.
— И никому ничего не говоришь. Никогда.
— Конечно, нет.
Она один раз кивнула. Это был правильный ответ, и он дал его без малейшего колебания.
Она опустилась перед ним на корточки и положила руки ему на колени. Пальцы медленно поднялись по внутренней стороне бедер, пока не наткнулись на уже заметный бугор, который упирался изнутри в ткань брюк. Валерия слегка улыбнулась, почувствовав его. Пальцы у нее были точные, когда она расстегнула ему ремень, не торопясь, и с той же спокойной медлительностью опустила молнию. Она потянула вниз брюки и боксеры одновременно, стянула их до колен, и хуй Маркоса выскочил наружу, легко ударив ее по подбородку, прежде чем подняться и уставиться в потолок.
Маркос оставался совершенно неподвижным, плечи напряжены и отведены назад, глаза прикованы к ней с смесью неверия и сосредоточенности человека, который не хочет сделать ни одного неверного движения.
Фотография не врала.
Она взяла его правой рукой и едва могла обхватить. Толстый, горячий, мгновенно откликающийся на прикосновение, с уже увлажненной головкой, на которой блестела капля предэякулята. Она провела по нему от основания до конца, медленно, изучая текстуру и пульс, который чувствовала ладонью. Каждая проступившая вена, каждый сантиметр ствола, который едва двигался в ее руке в такт его толчкам крови. Маркос дышал грудью, но не издавал ни звука. Он сдерживал все.
— Смотри на меня, — сказала Валерия, не повышая голос. — Не закрывай глаза.
Он подчинился мгновенно. Она удерживала его взгляд, поднося рот ближе. Наклонила голову и провела языком по головке — медленно, без лишних движений, слизывая солоноватую жидкость, — и услышала, как он резко выдохнул, будто у него это вырвали силой. Она облизала его снова, на этот раз шире, прижимая язык к головке и уходя им вниз, обхватывая снизу. Потом прошлась по боку, вниз и обратно, давая теплу своего рта долго и тщательно скользить по нему. Она провела длинную дорожку от основания до конца, едва раздвинув губы, пока не почувствовала, как его пульс ускоряется у нее на языке.
— Боже мой, — пробормотал Маркос, голос у него сорвался.
— Я еще даже не начинала, — сказала она и слегка прикусила кожу сбоку ствола, не зубами по-настоящему, а только давлением губ.
Когда она раскрыла губы и взяла его в рот впервые, звук, сорвавшийся с Маркоса, был низким и бесформенным, как нечто, что слишком долго искало выход. Она медленно впустила его внутрь, чувствуя, как головка упирается ей в небо, как толщина вынуждает челюсть раскрыться сильнее, чем она привыкла. Она остановилась, когда кончик коснулся глубины горла, и сглотнула вокруг него совсем чуть-чуть, только чтобы он почувствовал сжатие. Маркос впервые громко застонал.
Сначала она работала медленно. Одной рукой держала основание, а ртом делала остальное, меняя ритм: медленнее, чтобы он чувствовал каждую деталь, глубже, когда дыхание становилось неровным. Поднималась, оставляя между губами только головку, играла языком вокруг венчика и снова опускалась до самого низа, пока нос не касался волос у основания. Каждые несколько движений она вынимала его изо рта и облизывала весь ствол сверху вниз, с совершенно плоским языком, глядя на него искоса. Потом брала в рот его яйца, одно за другим, осторожно посасывая, пока рука продолжала скользить вверх и вниз по влажному от слюны стволу.
Руки Маркоса не знали, куда деваться. Она чувствовала, как они двигаются в воздухе, цепляются за край кресла, а потом наконец ложатся ей на волосы почти комически бережно, без давления, будто он боялся что-нибудь сломать.
— Можешь взять меня за волосы, — сказала она, на миг выпустив его и глядя снизу вверх с блестящими губами и чуть запачканным подбородком. — Ты мне не сделаешь больно.
Маркос неловко сжал пальцы в ее прядях. Она улыбнулась и снова взяла его в рот, на этот раз быстрее, позволяя ему задавать ритм. Она чувствовала, как он чуть тянет ее, набираясь смелости, как начинает приподнимать бедра с кресла, чтобы глубже войти ей в горло. Она позволила. Ослабила челюсть и приняла его целиком, сдерживая рвотные позывы один за другим, с влажными глазами и слюной, стекающей из уголка губ к подбородку.
Он был из тех мужчин, кто явно не знает, что делать руками, когда ему отсасывают хуй. Почему-то и это она сочла совершенно честным.
— Просто ты… — Маркос сглотнул. — Мне никогда так не сосали.
— Я знаю, — сказала она, вынимая его на секунду и постукивая хуйем о щеку, о губы, размазывая по лицу предэякулят. — У тебя это на всем написано.
Она снова принялась его пожирать. Обаими руками схватила его за задницу, едва вонзая ногти, заставляя его сильнее толкаться в нее. Теперь она сосала с плотным вакуумом, не переставая работать языком по нижней части головки — по той зоне, где сходятся вены и где, как она знала, мужчины ломаются. Маркос начал задыхаться без контроля, запрокинув голову, чтобы видеть ее, с пальцами, запутавшимися в ее волосах, и ртом, открытым так, будто ему не хватало воздуха.
— Подожди, — сказал он, напряженно. — Остановись на минуту.
Валерия остановилась, плотно сжав губы вокруг основания, и посмотрела на него снизу вверх, не выпуская его.
У Маркоса была стиснута челюсть и глаза за стеклами казались темнее. Он дышал заметно тяжело, грудь под рубашкой поднималась и опускалась. Она выпустила его изо рта с влажным звуком и погладила влажный хуй большим пальцем.
— Я не хочу кончить так, — сказал он. В том, как он это произнес, было что-то почти неловкое, но искреннее. — Я подумал, может, мы могли бы…
— Что? Чтобы я дала тебе выебать меня?
Маркос едва заметно кивнул, смущенный самим словом или, возможно, тем, насколько прямо она сунула это ему в рот.
— Не сегодня, — просто и прямо сказала Валерия. Она еще раз медленно провела языком по головке. — Сегодня ты кончишь мне в рот. А в следующий раз, если будешь хорошо себя вести, поговорим о другом.
Он кивнул. Не споря, не пытаясь торговаться. Просто кивнул и ждал.
Эта деталь понравилась ей больше всего за весь вечер.
Она снова взяла ритм, теперь быстрее, с большим нажимом у основания. Правая рука двигалась в такт ртом, поднимаясь и опускаясь по стволу, а левая ласкала его яйца снизу, время от времени мягко сжимая их. Она сосала с впалыми щеками, глотая каждую каплю слюны и предэякулята, и позволяла ему слышать влажный, непристойный звук его собственного члена, входящего и выходящего изо рта соседки снизу.
— Смотри, — сказала она, едва вынимая его, чтобы говорить прямо в головку, пока слюна стекала по губам. — Смотри, как он у тебя туда входит. Два года ты смотрел на меня сверху, и вот для этого.
Маркос простонал без слов и уже без всякой деликатности толкнул ее голову вниз, не в силах сдержаться. Валерия позволила ему. Она раскрыла горло шире и приняла его до самого конца, почувствовав, как ствол раздувается у нее во рту, как сильнее проступают вены, как яйца сокращаются в ладони. Она знала, что сейчас будет.
Маркос откинул голову назад, закрыл глаза и перестал пытаться контролировать звуки, которые издавал. Он кончил с напряженными плечами и сжатыми в кулаки руками на подлокотниках кресла, в ту самую секунду абсолютной тишины, которая предшествует полному облегчению. Семя вырвалось в длинной горячей струе ей на нёбо, потом еще раз, и еще, так много, что Валерии пришлось сглотнуть дважды, не прекращая сосать головку, доить его рукой до последней капли. Он все еще содрогался в ней, бедра дрожали, он что-то бормотал — не словом, а звериным звуком, тем, что, вероятно, годами делал только в этом самом кресле.
Когда он опустошился, Валерия подержала его внутри еще мгновение, неподвижно, давая ему почувствовать это. Потом медленно отпустила, большим пальцем стерла с уголка губ то, что вытекло, и облизала палец, не отводя от него взгляда.
Маркос несколько секунд лежал неподвижно с закрытыми глазами. Когда он открыл их и посмотрел на нее, в выражении его лица было нечто, что она сразу узнала: вид человека, только что пережившего то, что очень долго существовало только у него в голове.
— Фотографии, — сказала Валерия, вставая и отряхивая колени лосин.
— Сегодня ночью. Клянусь.
Она взяла планшет со столика и открыла галерею. Выбрала все фотографии, где была она, по одной, с тем же спокойствием, с каким делала все остальное, и удалила их. Потом очистила корзину. Показала ему пустой экран, прежде чем положить устройство на рабочий стол.
— Теперь у тебя будет достаточно места для обновления, — сказала она.
Маркос молча смотрел на нее, все еще с брюками на коленях и влажным членом, прижатым к животу, не в силах пошевелиться. Он провожал ее взглядом, пока она забирала с дивана наушники и шла к двери.
У ручки двери она на мгновение остановилась, не оборачиваясь до конца.
— Если в следующий раз, когда мы встретимся в лифте, ты опять будешь смотреть в пол, — сказала она, — можешь упустить кое-что поинтереснее. В следующий раз я хочу почувствовать его внутри.
Она вышла, не дожидаясь ответа.
Парк встретил ее светом пяти часов вечера и тем же привычным маршрутом. Валерия побежала медленнее обычного, не думая ни о темпе, ни о времени, с чем-то конкретным и теплым, поселившимся в груди — и с вкусом, все еще присутствующим во рту, — чему пока не было названия, но что ни капли не напоминало тишину последних недель.
