Прораб не знал, что я его слышу

Чуть больше года назад я закончила университет и получила диплом архитектора. Я собиралась заниматься дизайном интерьеров, красивыми домами и журнальными каталогами. Но работы мечты нигде не нашлось, и в итоге я оказалась там, где оказываются многие: в строительной компании, на надзоре за объектами. Это техническая, шумная работа, полная пыли и мужчин, которые годятся тебе в отцы. В двадцать четыре года я представляла себе совсем не это. Но что есть, то есть, и я научилась любить это по-своему.

До этого у меня была долгая практика на реставрации старого здания, среди старых мастеров, которые научили меня большему, чем любой преподаватель. Оттуда у меня осталась странная, почти виноватая слабость к мужчинам постарше. К их уверенности, к их спокойствию, к этим рукам, покрытым шрамами и следами прожитой жизни. Эта слабость пришла со мной на стройку, хотя я её и не звала.

Те, кто командует на стройке, обычно переваливают за пятьдесят. Иногда, когда кто-то объясняет мне что-то, тыча толстым пальцем в чертёж, я слишком долго смотрю на эти руки. Вспоминаю другие руки. Краснею и отворачиваюсь к лесам. Это тайный импульс, который я гашу мгновенно, прежде чем он меня выдаст. Здесь я профессионал, та, кто подписывает, та, кто решает. По крайней мере, так я думала.

На стройке все обедают в полдень, каждая бригада — в своём углу. Я обычно ем отдельно, со своей контейнерной едой и телефоном. Бригадир каменщиков, мужчина лет пятидесяти восьми по имени Онорио, всегда обедал со своими, в стороне.

Однажды вечером мне нужно было уточнить с ним деталь в доме, который мы уже закрывали. Работы стояли из-за приёма материала. Я думала, что там будет пусто.

Я услышала его раньше, чем увидела. Его низкий голос доносился из одной из комнат в глубине.

— …новую архитекторшу, да, ту самую.

Я застыла у стены коридора, прижимая чертёж к груди.

— Часто на неё смотришь, Онорио? — спросил другой. — Нравится?

На секунду повисла тишина. Потом его голос, без обиняков:

— Конечно, нравится. У меня на неё стоит каждый раз, когда она проходит мимо. Я бы выебал её о первую попавшуюся стену.

— Но она же девчонка, Онорио. И к тому же начальница, — сказал другой.

— Знаю. Поэтому я и не распускаю язык. Но желание засадить ей до упора ничем не вытравишь. Ночью закрываю глаза и вижу её с раздвинутыми ногами, как она просит меня.

Я отступила на шаг, и подошва скрипнула по цементу. Голоса резко оборвались. Я быстро отошла, почти на цыпочках, с сердцем, бьющимся в горле.

Большинство женщин, услышав, как мужчина — да ещё и старше — говорит о них в таком тоне, испытали бы отвращение. Не я. Я возбудилась. Сразу, без разгона. Не из-за Онорио как такового, а из-за того, что услышала. Из-за неприкрытой грубости его слов. Это завело меня одним ударом, будто кто-то открыл кран.

Если смотреть со стороны, я никогда не считала его привлекательным или реальной возможностью. Но знание того, что я могу вызвать у такого, как он, столь примитивное, ничем не прикрытое желание, разгоняло мне кровь. Чистое эго, смешанное с похабным любопытством. Опасная смесь.

В ту ночь случилось то, что и должно было случиться. Я пошла в душ с телом, натянутым уже несколько часов. Стоило горячей воде ударить в затылок, я упёрлась лбом в плитку и позволила руке самой опуститься вниз. Я уже была мокрая, и не от воды. Я раздвинула пальцами киску и нащупала набухший клитор, пульсирующий, будто живой. Я начала водить по нему медленными кругами, стиснув зубы, пока в голове снова и снова прокручивала каждую его фразу. «Я бы выебал её о первую попавшуюся стену». «Вижу её с раздвинутыми ногами». Его хриплый голос скреб меня изнутри.

Средний палец другой руки я сунула в рот, хорошо обсосала и опустила, влажный от слюны, к себе, чтобы ввести его в киску. Потом и указательный. Я изогнула их, нащупывая ту точку, которую умею найти только я, а другая рука всё сильнее и сильнее мучила клитор. Я представила, что это он — с этими толстыми, грубыми руками каменщика, — без церемоний вводит в меня пальцы, как будто имеет на это право. Я почувствовала, как стенки моей киски сами сжимаются вокруг пальцев, а между ними течёт. Через две минуты я кончила стоя, закусив губу, чтобы не закричать, с дрожащими коленями и тёплой струйкой, стекающей по внутренней стороне бедра. Это было быстро, сильно и грязно. И, переводя дыхание, опираясь лбом о плитку, я поняла, что захочу ещё.

***

Прошло несколько дней. Но мне нужно было снова его услышать. Я начала искать их, хотя и не признавалась себе в этом до конца. При каждом удобном случае, когда бригада садилась обедать, я находила повод оказаться рядом: проверить шов, измерить проём, проконтролировать установку — прямо по другую сторону стены, где они ели.

Часто они не говорили ничего интересного. Обсуждали футбол, семью, жару. Но когда речь заходила обо мне, это было как поднести спичку к бензину.

— Видел сегодня архитекторшу? В этих светлых штанах…

— У неё всё видно, даже задняя полоска. Когда она наклоняется мерить, ткань расходится, и видно её трусы. Да чтоб вас.

— Я бы вылизал ей киску целый час, не вынимая языка.

Я, спрятавшись по ту сторону, краснела и одновременно мокла. Я замирала, ожидая, когда прозвучит другой голос — тот, который был мне по-настоящему нужен.

Иногда Онорио их останавливал.

— Не пяльтесь так, парни. Это неуважение.

Но иногда, после долгого молчания, именно он бросал комментарий, от которого у меня перехватывало дыхание.

— Эти штаны ей чертовски идут. У неё зад — загляденье, круглый, такой, который хочется хватать обеими руками, пока ебёшь её сзади. И торчащие сиськи, которые подпрыгивают под футболкой, когда она идёт. Я бы сожрал её всю, начиная с киски и заканчивая внутри жопы.

Я слушала его и чувствовала, как горит кожа. Словно меня раздевали прямо там, при дневном свете, не касаясь пальцем. И вместо злости мне хотелось ещё. Ещё больше слушать, украсть ещё одну фразу.

Не знаю, делало ли это меня вуайеристкой или чем-то, у чего даже названия нет. Но меня это завораживало. Спрятавшись за недоштукатуренной перегородкой, с бешено колотящимся пульсом, я ловила каждое грубое слово. Каждый комментарий о том, как на мне сидит одежда, был прямым, точным разрядом в самую середину моей киски.

А ночью, в постели, это становилось идеальным топливом. Я ложилась на спину, голая, с разведёнными ногами и коленями, упавшими в стороны, и трогала себя, думая о нём. Соски сами твердели от одного повторения: «я бы сожрал её всю». Я щипала один левой рукой, пока правой работала по клитору — сначала подушечкой пальца, потом двумя пальцами, разведёнными буквой V, сжимая его с боков. Я вводила три пальца в киску и вынимала их, блестящих, снова и снова — всё быстрее, пока влажный звук не наполнял комнату. Я представляла его твёрдый член, входящий в меня без предупреждения, член мужчины, у которого уже не осталось терпения, который толкается до самого дна и причиняет мне чуть-чуть боли. Я кончала с подушкой, зажатой зубами, и мокрыми простынями под задницей. Это был круг, из которого мне не хотелось выходить. Я становилась зависимой, и знала это.

***

Дни шли, а между нами ничего конкретного не происходило. Пока не настала та пятница, к концу смены. Стройка казалась пустой, машин персонала уже не было. Я снова зашла в один из домов, чтобы забрать свой лазерный уровень, который забыла на полке.

Но я была не одна. Внизу слышались голоса. Два. Я сразу узнала низкий голос Онорио и другой, более молодой, голос помощника.

Я остановилась на площадке лестницы, скрытая тенью недостроенной стены. Я уже собиралась объявиться, кашлянуть, чтобы они поняли, что я здесь. Но тут я услышала своё имя.

— …Даниэлу, архитекторшу, шеф.

— И что с ней? — спокойно ответил Онорио.

— Вы сами знаете. Мы все это видим. Вы на неё слишком много смотрите, шеф. Видно, что вы её глазами раздеваете.

Повисла плотная, тяжёлая тишина. Потом Онорио заговорил, и на этот раз его уже ничто не сдерживало.

— Смотрю на то, на что и надо смотреть. Такая баба посреди этого цементно-железного дерьма — настоящее чудо. У неё тонкое тело, и одежда обрисовывает его целиком. Эти штаны рисуют ей такую задницу, что так и просит, чтобы её схватили двумя руками и вбили в неё член одним толчком.

Я почувствовала, как подгибаются ноги. Я вцепилась в холодные перила, не решаясь даже дышать.

— И что бы вы сделали, шеф, если бы представился шанс?

Ответ пришёл без секунды сомнения, будто он репетировал его месяцами.

— Сначала я бы схватил её за затылок и засунул язык ей в рот до самого конца, чтобы она поняла, кто тут главный. Потом прижал бы её к стене, стянул бы эти штаны и трусы одним рывком, а ноги раздвинул бы ей пинком. Я бы встал на колени сзади и сунул бы ей лицо в киску, пока у меня вся борода не стала мокрой, вылизал бы клитор, пока она не кончила бы мне в рот, крича. И только потом я бы достал свой член, провёл бы им по её губам и засадил бы его целиком одним толчком, без предупреждения. Ебал бы её о холодную стену, держа за волосы, пока у нас обоих не пропадёт голос. А когда бы она уже не могла, я бы развернул её, нагнул над доской и засунул бы член ей в жопу — сначала медленно, а потом по-зверски, чтобы разнести её в клочья. И кончил бы внутрь, глубоко, струями горячего молока, чтобы она унесла мою сперму с собой на всё воскресенье, чтобы оно капало у неё в трусах.

Тишина, последовавшая за этим, была абсолютной. Я не могла сглотнуть. По мне сверху вниз прошёл такой зверский спазм желания, что мне пришлось стиснуть бёдра изо всех сил, чтобы не издать ни звука. Я почувствовала, как по промежности побежала тёплая влага, за считаные секунды промочив трусы.

— Мечта, только и всего, — с вздохом заключил Онорио. — Ладно, уже поздно, надо закрываться.

Я услышала, как они пересекли пол и ушли. Я осталась на лестнице, дрожа, с эхом его слов, жгущим меня изнутри. «Кончил бы внутрь. Глубоко. Струи горячего молока».

***

Я не выдержала. Прямо там, на пустой и тёмной стройке. Я села на одну из ступенек ледяной бетонной лестницы и спустила штаны до колен. Трусики прилипли к киске, прозрачные от влажности. Я отодвинула их в сторону двумя пальцами и почувствовала, как холодный воздух ударил по опухшим, скользким губам.

Я не думала. Просто действовала. Я ввела сразу два пальца, до костяшек. Это было грубо, почти жестоко, немного больно, но именно это мне и было нужно. Я вытащила их, мокрые, и провела ими по клитору, выводя быстрые, тесные круги. Потом снова ввела — уже три, широко раздвигая себя. Другой рукой я рывком подняла футболку и лифчик, схватила грудь и щипнула сосок, пока от боли не вспыхнули искры.

Я закрыла глаза, и он был там, в моей голове, с этими грубыми руками, сжимающими мне талию, с толстым венозным членом, входящим в меня без разрешения. Я задыхалась, представляя его жёсткий ритм, как он вдавливает мне лицо в цемент, пока вбивает до самого дна, как шепчет мне на ухо «шлюха», когда кончает. Я вводила и вынимала пальцы в такт этому воображаемому напору, всё быстрее, пока влажный звук не отразился от пустых стен дома.

Средним пальцем другой руки я нащупала вторую дырку. Смочила его собственными выделениями и начала медленно вводить в зад, пока другие два оставались в киске. Я никогда так не делала, но вспомнила ту часть, где он нагибает меня над доской, и захотела это почувствовать. Когда палец вошёл полностью, у меня задрожали ноги.

И посреди этой фантазии меня будто молнией пронзила мысль: мне хотелось бы, чтобы он вошёл и увидел меня. Нашёл бы меня вот такой — с приспущенными штанами, футболкой, задранной выше грудей, тремя пальцами в киске и одним в жопе, мокрую на ступеньках, потерянную в удовольствии, которое он сам вызвал, сам того не зная. Чтобы он схватил меня за волосы и сам бы меня добил, прямо там.

Эта запретная, электрическая мысль ускорила всё. Движения стали бешеными, рука сама била по лобку, пальцы входили и выходили с неприличным хлюпаньем. Из зубов вырвался приглушённый стон, потом ещё один, длиннее, и оргазм накрыл меня — огромный, одинокий — в этом бетонном углу. Я почувствовала, как киска судорожно сжимается вокруг пальцев, сильные, повторяющиеся спазмы, пока я впивалась зубами в предплечье, чтобы не закричать его имя в пустом доме.

Я осталась задыхающейся, с лбом, прижатым к перилам, с пальцами всё ещё внутри, не решаясь их вынуть. Стыд пришёл позже, но он смешивался с новой, ещё более опасной фантазией: что меня увидели. В тот момент я поняла, что подслушивать втихую мне больше не хватит. Часть меня теперь хотела, чтобы он смотрел.

***

На следующей неделе, в понедельник, я заметила его отсутствие, едва вошла в ворота. К вторнику стало окончательно ясно: Онорио не вернётся. Его перевели на другой объект, на другой конец города. На его место поставили другого бригадира, моложе и тише.

Сначала я продолжала слушать остальных, ожидая того же удара в груди. Но это было уже не то. Голоса были другими, комментарии плоскими, без той хриплой власти, от которой я загоралась. Напряжение исчезло. Я перестала прятаться за перегородками.

Без этой адреналиновой вспышки что-то во мне пошло искать другой способ чувствовать то же самое. Почти не замечая этого, я начала пробовать другую сторону. Сначала мелочи: более глубокое декольте, наклониться определённым образом там, где я знала, что какой-нибудь мужчина сможет увидеть линию между грудями, задержать чьей-то взгляд на своей заднице на лишнюю секунду. Чувствовать эти глаза на своём теле, представлять, что именно они собираются со мной сделать, стало идеальной заменой.

Работа продолжалась, дни становились похожими друг на друга. Постепенно отсутствие Онорио перестало быть пустотой и стало просто тем, что случилось, странным периодом моей жизни. Но похоть, которую он во мне разбудил, не ушла. Она просто сменила форму. И каждый раз, когда я захожу в пустой дом на стройке, я всё ещё настораживаю слух, на всякий случай, ожидая низкий голос, который скажет мне, как бы он меня выебал о стену. Голос, который уже не придёт.