Доминирующая, которая закончила на коленях

Холодный металл, касавшийся ее кожи, был не просто помехой — это было оскорбление всему, чем она была прежде. Рената чувствовала, как каждый сантиметр ее тела протестует против неподвижности. Нейлоновые стяжки перерезали кровообращение, а тупая боль в челюсти — дело той самой кляпа, вынуждавшей ее к неестественно раскрытому рту, — задавала ритм ее падению.

Рядом с ней Бруно и Надя спали с такой безмятежностью, что это граничило с оскорблением. Для них клетки были привычным убежищем; для нее — гробом ее репутации. Она отказывалась принимать, что верность Круга была такой дешевой, что ее имя перешло из списка партнеров в инвентарный.

Она ненавидела Дарио с такой силой, что это жгло сильнее, чем трение кожи о кожу на шее. Прошли часы с того момента, как ее вырвали из поместья, и тряска грузовика подсказывала ей, что они углубляются на враждебную территорию. Рената знала географию страха: аукционы на побережье проходили в конце месяца, а Ристилище было промежуточной остановкой, где рабов ломали, пока те не превращались в автоматов.

Я не товар, повторяла она как отчаянную мантру. Она была охотницей, архитектором чужой воли. Если ей удастся добиться аудиенции, она убедит Дарио в своей ценности. Ее ум, все еще высокомерный, выстраивал планы переговоров, пока руки дрожали от спазмов ударов тока.

В кабине, напротив, царила тишина абсолютной эффективности. Дарио оставался невозмутим, взгляд его был прикован к линии горизонта, где солнце уже начинало окрашивать небо в яростно-красный цвет. На лице, выточенном из камня, не было и следа усталости. С выверенным спокойствием он поднял запястье и взглянул на часы как раз в тот момент, когда колеса сошли с асфальта и вкатились на грунтовую дорогу, обсаженную сухим кустарником.

— Время пришло, — отрезал он. Его глубокий, лишенный эмоций голос заполнил тесное пространство.

Водитель молча кивнул и повернул руль к месту, где цивилизация уже стала воспоминанием. Дарио посмотрел в зеркало заднего вида на грузовой отсек, где, как он знал, Рената боролась за остатки достоинства. По губам его скользнула ледяная улыбка, полная профессиональной жестокости.

— Пора отнять у нее единственное, что еще осталось, — пробормотал он, поправляя перчатки на костяшках. — Пора отнять у нее надежду.

Резким движением он достал телефон и набрал номер, который использовал только для операций высшего уровня. На третьем гудке ответил женский голос.

— Вера, будем через три часа, — сказал он тоном, не терпящим возражений. — Везу тебе особый сюрприз. Хочу, чтобы занялась ею ты, лично.

Вдруг его каменные черты еще сильнее окаменели от того, что он услышал на другом конце.

— Мне все равно, — оборвал он ледяным тоном. — Верни этих двоих Маттиасу. Они нерентабельны, и мне не нужны отвлекающие факторы. Сделай это сейчас.

Не дожидаясь ответа, он повесил трубку. В кабине снова воцарилась тишина. Его черные глаза были по-прежнему прикованы к дороге, пока впереди не показалась безлюдная полянка посреди кустарника — уголок мира, где крики были не более чем вибрацией в сухом воздухе. Коротким жестом он приказал остановиться.

Хруст гравия под колесами стал предвестником конца. Дарио хрустнул пальцами с ужасающим спокойствием, пока грузовик окончательно парковался. Он вышел из машины, за ним — трое сопровождающих, мужчины, двигавшиеся с механической точностью теней, и обошел к задней части. Открыв двери, он впустил режущий свет в отсек и показал своих трех пленников.

Он остановил взгляд на Ренате. Она, несмотря на унижение, отвечала ему такой чистой ненавистью, что она обожгла бы любого мужчину с меньшей волей. Дарио лишь улыбнулся: для него эта ненависть была последним остатком духа, который он собирался раздавить. Рядом Бруно и Надя открыли глаза, пробуждаясь от оцепенения после ударов тока, но стоило их взглядам столкнуться с внушительной фигурой мужчины, как они тут же опустили головы в инстинктивном жесте подчинения, который Рената молча презирала.

— Вытащите их, — приказал он.

Мужчины подчинились грубо. Клетки одна за другой грохнулись на пыльную землю с металлическим лязгом, от которого у пленников задрожали кости. Когда все три конструкции были выстроены в ряд, Дарио прошелся перед ними, оценивая свой товар с хирургической холодностью.

— Если заговорите без разрешения, я отрежу вам языки, — сказал он. Он произнес это не как угрозу, а как клятву, техническое описание того, что произойдет, если они нарушат молчание.

Кивком он велел снять кляпы. Подчиненные без малейшей осторожности освободили челюсти всех троих. Рената вырвала болезненный вздох, когда кровь снова пошла по мышцам лица, а Бруно и Надя, дрожа, продолжали смотреть в землю.

— Рената, — сказал Дарио сухим голосом, как сухие ветки под сапогом. — Твоя жизнь принадлежит мне, как и жизни этих двух псов, что считаются твоей компанией. Но, чтобы ты видела, что я разумен, даже щедр, я дам им шанс. Эти две отбросины, которых ты так любила хвастаться, будто выдрессировала, могут добиться тебе прощения.

Рената нахмурилась, любопытство боролось с паникой, уже начинавшей душить ее. Дарио повернулся к клетке Бруно, чья мускулатура напряглась под грязью и потом.

— Ты, отброс… любишь свою хозяйку? — спросил он с полным презрением.

Бруно энергично кивнул, почти лихорадочно. Несмотря на шрамы и унижение, его голос прозвучал с ужасающей преданностью.

— Я отдал бы за нее жизнь. Она — мой мир.

Дарио перевел взгляд на соседнюю клетку, где Надя скорчилась в комок.

— А ты, сука? Любишь свою хозяйку?

Надя подняла лицо, и на секунду ее голубые глаза вспыхнули патологическим обожанием, когда она нашла взглядом фигуру Ренаты.

— Да… я люблю ее всем своим существом, — прошептала она, голос ее дрогнул от почти религиозного чувства.

Дарио медленно кивнул, словно подтверждая диагноз.

— Ответьте: отдали бы вы жизнь, чтобы она была свободна и по-прежнему оставалась вашей хозяйкой?

Оба кивнули одновременно, хором сломленных воль. Он сделал почти незаметный знак. Его люди открыли замки и вытащили Бруно и Надю из клеток. Ни один не попытался бежать; они остались неподвижно на земле, ожидая приказа, цели, которая могла исходить только от Ренаты.

— Прикажи им напасть на меня, — бросил вызов Дарио, расстегивая манжеты рубашки с оскорбительной неторопливостью. — Если эти отбросы сумеют меня победить, ты будешь свободна. Я дам тебе грузовик, и ты вернешься в свое поместье. — Лицо его потемнело, и по чертам скользнула тень бесконечной жестокости. — Хотя… если смогут.

— Что ты задумал, Дарио? В чем подвох? — потребовала она, голос дрожал от ярости.

Он лишь ответил раздраженной гримасой, которая буквально кричала, что он не считает их угрозой, достойной его времени. Это превосходство довело ее до окончательной ярости. Потеряв самообладание, она закричала во весь голос:

— Что вы ждете?! Нападайте! Разнесите его и вытащите меня отсюда немедленно!

Услышав приказ своей богини, оба бросились вперед с животным отчаянием. Бруно, полагаясь на грубую силу, добрался первым, но Дарио двигался с текучестью хищника. Коротким взрывным ударом он точно попал в челюсть; хруст кости прокатился по поляне, и мужчина отшатнулся, оглушенный, с рябью перед глазами.

Именно эту секунду Дарио использовал, чтобы заняться Надей. Когда девушка попыталась броситься на него, он вогнал ей сухой, восходящий удар в солнечное сплетение. Удар был жестоким, насыщенным весом того, кто точно знает, куда бить, чтобы выключить тело.

Надя рухнула на колени, воздух вырвался из ее легких мучительным свистом. Руки ее зарылись в землю, пытаясь втолкнуть кислород обратно в грудь, но тело отказывалось подчиняться. Ее голубые глаза, затуманенные болью и шоком, впились в него. Дарио, без единого лишнего волоска и с не изменившимся дыханием, только наблюдал за ней с этой ледяной улыбкой, наслаждаясь точным моментом, когда надежда начинала умирать.

Бруно с трудом восстановил равновесие и встал в стойку, костяшки его были запачканы собственной кровью. Мышцы, которые Рената выковала с таким старанием, напряглись под солнцем, но Дарио не показал ни тени впечатления.

— Иди, — поддразнил он, намеренно опуская защиту с прямым оскорбительным высокомерием. — Покажи, что у тебя есть, прежде чем я тебя сломаю.

Из полумрака своей клетки Рената закричала с отчаянием, почти переходящим в истерику:

— Добей его, Бруно! Сейчас же!

Услышав приказ своей хозяйки, Бруно рванулся в яростной атаке, обрушивая шквал ударов, которые должны были разнести защиту Дарио. Однако наемник двигался почти сверхъестественно ловко; он уклонялся от каждого кулака минимальными поворотами головы и корпуса, позволяя воздуху от ударов проходить в миллиметрах от своей кожи. С механической холодностью он начал отвечать сам: короткие хуки в печень выбивали у Бруно дыхание, сухие джебы рассекали кожу над бровями.

Как бы раб ни старался, как бы его воля ни толкала его вперед, он не мог даже коснуться ткани рубашки. Наконец точный правый прямо попал в подбородок. Ноги мужчины подкосились, и он тяжело рухнул на гравий. Не дав ему ни секунды, Дарио оседлал его сверху, прижал своим весом и обрушил град кулаков на его лицо. Кровь хлынула из носа и рта, пачкая землю и перчатки.

Краем глаза Дарио заметил, что Надя пытается подняться, покачиваясь, как раненая газель. С ужасающим спокойствием он выпрямился, подошел к ней и, не говоря ни слова, нанес сокрушительный правый в висок. Голубые глаза закатились, и тело рухнуло, как тюк шелка, мгновенно нокаутированное на пыль.

Он остановился посреди поляны, окруженный поверженными телами, и повернул голову к клетке, где Рената смотрела на все это с открытым ртом.

— Ты проиграла, — вынес он приговор, голос его дрожал темной угрозой, пока пот блестел на коже. — Теперь я заберу то, что принадлежит мне.

Под потрясенным взглядом Ренаты, чьи черные глаза расширились от первобытного ужаса, Дарио начал медленно избавляться от одежды. Сначала пиджак, потом рубашка, обнажая массивный, покрытый шрамами торс, пока не остался перед ней полностью нагим. Между бедер свисал толстый, венозный член, уже наполовину затвердевший от возбуждения, вызванного избиением, — темный мясистый жезл, предвещавший, что будет дальше. Посыл был ясен: торговым переговорам пришел конец. Дальше будет чистое, животное доминирование.

***

Дарио выпрямился перед клеткой. Свет подчеркивал каждый мускул его тела, придавая ему вид статуи, высеченной из гранита и злобы. Он взял член в перчатке, несколько раз встряхнул его перед глазами Ренаты, чтобы та как следует увидела толщину, и, не говоря ни слова, обрушил теплую золотистую струю прямо в лицо женщины. Желтая струя ударила ей в лоб, потекла по зажмуренным векам, попала между крепко стиснутых губ и побежала по шее, промочив волосы до самых корней. Рената зажмурилась еще сильнее, но тепло и едкий запах уже проникли в нее, разрушая последнюю преграду ее достоинства.

— Сука! Ты за это кровью заплатишь! — завизжала она, выплевывая мочу, которая успела просочиться ей в рот.

Он проигнорировал ее так, как игнорируют жужжание насекомого. Подошел к Бруно, лежавшему в пыли и пытавшемуся прийти в себя. Без усилий перевернул его лицом вниз, вдавил лицо в сухую землю и приподнял таз грубой силой, заставив суставы хрустнуть. Двумя руками он раздвинул грязные ягодицы, обнажая напряженное, девственно нетронутое анальное отверстие мужчины, который считал себя мачо, и плюнул на него один раз, второй, третий, давая густой слюне стекать к маленькой дырочке. Это была единственная подготовка, которую он ему позволил. Прижав твердый член к входу, он обхватил его рукой и одним жестоким толчком вогнал до основания, чувствуя, как сфинктер поддается силе, а внутренние стенки сжимаются вокруг головки.

Из горла Бруно вырвался раздирающий крик, звериный вой, который распугал птиц в кустарнике. Его разум, который он считал прирученным женской рукой, погрузился в абсолютный хаос. Он никогда, даже в самых страшных снах о подчинении, не мог представить, что его вот так присвоит мужчина, что чужой член разорвет ему задницу надвое.

— Отпусти! Вытащи, пожалуйста, ты меня ломаешь! — умолял он, безуспешно вырываясь, пальцы вонзались в гравий, пока член Дарио входил и выходил все с более звериной силой, уже смоченный нитями крови.

Ответом стал жестокий захват. Дарио схватил его за запястье и вывернул руку за спину, почти вывихнув плечо. Другой рукой он схватил его за затылок и вдавил лицо в землю, заглушая крики пылью, а бедра продолжали яростно, глухо бить. Каждый толчок вырывал у Бруно обрывистый вздох; звук кожи, ударяющейся о кожу, и столкновения яиц Дарио с ягодицами раба смешивался с рыданиями.

— Молчи. Это как раз то, что тебе по-настоящему нравится, — прорычал он с таким превосходством, что оно раздавливало любой остаток воли. — Чувствуй мой член внутри, сука. Чувствуй, как твоя задница сжимает его, даже если не хочешь. Отныне я твой единственный хозяин. Ты будешь делать то, что я скажу и когда я скажу, иначе я убью Ренату у тебя на глазах.

Последовавшая тишина была звуком окончательного крушения души. Бруно стиснул зубы, проглотил свои крики агонии и позволил себя трахать яростными толчками. Ужас смешался с биологическим предательством: несмотря на боль и унижение, его тело начало реагировать на абсолютное доминирование этого мужчины. Член, заключенный в стальную клетку целомудрия, пытался затвердеть сквозь металл, причиняя ему пронзительную боль, добавлявшуюся к разорванной заднице. Каждый раз, когда Дарио задевал ему простату головкой, из горла непроизвольно вырывался хриплый стон, а сперма уже начала сочиться из-под устройства, белая и густая, хотя он и не смог полностью кончить.

Почувствовав сопротивление, Дарио сжал ему мошонку под клеткой с такой силой, что перед глазами вспыхнули звезды. Он стискивал, мял их, как выжимают фрукт, вырывая у него звериный вой.

— Вот так! Плачь, оруди! Никто за тобой не придет! — воскликнул он, ускоряя темп до бешеного галопа, член входил все глубже, пока наконец он не кончил с яростью внутри него, выплескивая горячие, густые струи в глубину кишок. Он застыл на секунду, погрузившись до яиц, давая своей сперме стекать внутри и пропитывать стенки.

Когда он выдернул его резким движением, из разверстого ануса Бруно на землю закапала бело-розовая нить. Дарио отпустил руку, и тело упало на колени, дрожа, покрытое потом, грязью и чужой спермой, стекавшей по бедрам.

— Отсоси, — холодно приказал он, схватив запачканный кровью, дерьмом и спермой член. — Вылижи его языком. Всего.

Прежде чем Бруно успел осмыслить приказ, Дарио схватил его за волосы и одним рывком засунул член ему в рот, вдавив головку в горло с такой силой, что тот поперхнулся. Вкус железа, кишечного дна, собственной униженности заполнил язык. Бруно свел челюсти и его желудок содрогнулся от позыва рвоты, но Дарио держал его голову неподвижно, трахая ему рот с той же жестокой ритмикой, с какой только что трахал задницу. Губы раба непристойно растягивались вокруг основания члена, нос расплющился о лобковые волосы, слюна, смешанная со слезами, стекала по подбородку густыми нитями.

Слезы катились по щекам, пока он чувствовал, что задыхается, пока каждый толчок царапал небо и вдавливал язык в челюсть. Он отчаянно искал взгляд своей хозяйки в поисках утешения, но в глазах Ренаты нашел только глубокое, отвращенное разочарование. Она уже не видела своего верного пса; она видела сломанную игрушку, которая больше ей не нужна, кусок мяса, насаженный на член другого мужчины.

— Глотай, сука, — прошипел Дарио, в последний раз вогнав его до самой глотки.

В этот момент он испытал второй оргазм и выплеснул обильную порцию в рот раба, густые струи заполнили ему небо и потекли в трахею. Переполненный отвращением, Бруно не смог удержаться и выплюнул половину жидкости на землю, белые нити падали между его коленями. Лицо Дарио превратилось в маску ярости. Без предупреждения он нанес ему сокрушительный правый, отправив на землю с разбитой губой и затуманенным зрением.

— Лижи землю, — приказал он, указывая на лужу спермы и пыли. — Проглоти все и не оставь следа. Чтобы не осталось ни капли моей без того, чтобы ты ее съел.

Совершенно сломленный и боясь за свою жизнь, Бруно пополз по земле, как животное, в которое его превратили. Механическими, унизительными движениями он начал вылизывать гравий, прижимая язык к пыли, всасывая каждое белое пятно, пока земля не стала чистой, глотая смесь спермы и грязи, пока вечернее солнце неумолимо падало на поляну.

Из полумрака своей клетки Рената наблюдала эту сцену с тошнотой, поднимающейся к горлу. Отвращение было вызвано не только физическим унижением, но и абсолютным разочарованием. Видеть мужчину, которого она сама вылепила, своего цепного пса, превращенного в жалкую тряпку, лижущую землю, пропитанную чужой спермой, было пощечиной ее самолюбию. Ничтожество, подумала она с презрением, понимая, что хрустальный пьедестал, на котором она построила свою империю, начал трескаться.

Дарио, уловив бессильную ярость женщины, подарил ей улыбку, полную смертельного цинизма. С садистской неторопливостью он придавил голову Бруно ботинком к земле, вдавив его лицо в грязь его собственного унижения. И тут он заметил, что Надя начала шевелиться, возвращаясь к сознанию, которое принесет ей лишь новую боль.

— Твоя очередь, сука, — вынес он приговор, направляясь к ней с по-прежнему твердым, блестящим от слюны и спермы членом, непристойно свисающим между ног.

Он поднял ее за шею одной рукой, нечеловеческой силой отрывая ноги от земли. Надя дрыгала ими, руки безуспешно сжимали запястье, перекрывающее ей воздух, обнаженные груди вздрагивали в каждом спазме. Дарио внимательно ее изучил: фарфоровая красота, почти нереальная на этой пустынной поляне, розовые соски, затвердевшие от ужаса, и лишенная волос киска, распахнувшаяся между дрожащими бедрами. Он швырнул ее на землю с презрением. Прежде чем она успела наполнить легкие, он уже был сверху, придавливая ее своим телом.

Он заломил ей руку за спину в техническом захвате, заставив ее поцеловать землю, приподнял бедра, обнажая зад и киску — уязвимые и беззащитные. Свободной рукой он раздвинул губы ее лона, проверил полную сухость внутри толстым пальцем, плюнул на вход и без дальнейшей подготовки вогнал член одним толчком, войдя до самых яиц в не готовую принять его киску. Крик Нади был чистой животной паникой. Член разорвал ее изнутри; она чувствовала, как стенки растягиваются до предела, как головка при каждом толчке бьет в дно матки, как плоть рвется по краям.

— Хозяйка! Помогите, пожалуйста, остановите его, он вгоняет мне все до конца! — кричала она с отчаянием, разрывавшим воздух, ожидая, что ее богиня что-нибудь сделает, пока бедра Дарио били ее по ягодицам глухим, жестоким ритмом, каждый толчок вырывал у нее обрывистый стон.

— Заткнись, — прорычал Дарио, сжимая захват еще сильнее, пока она не почувствовала, что кость вот-вот уступит. — Здесь единственный, у кого есть власть, — это я. Поняла теперь? Чувствуешь мой член у самого дна, сука? Чувствуешь, как твоя маленькая киска раскрывается для меня, даже если не хочешь?

Каждый толчок вызывал у нее непристойное хлюпанье; вынужденная влажность ее лона наконец-то начала поддаваться, не от желания, а от жестокого трения и крови, которая уже смешивалась с выделениями. Груди Нади расплющивались о землю, а мелкие камешки впивались в ее стоящие соски, добавляя к уже раздиравшей ее изнутри боли еще одну. Дарио схватил ее за волосы, откинул голову назад, чтобы видеть, как лицо перекашивается с каждым толчком, и продолжал вбиваться, член входил и выходил, мокрый, блестящий, с каждой секундой казавшийся еще толще внутри этой разорванной киски.

Ей казалось, что каждый толчок ломает ей душу. Ее глаза были морем слез, пока она молилась пустому небу. Но последним предательством стало собственное тело: клитор, расплющенный о землю и без конца раздражаемый трением бедер мужчины, начал пульсировать вопреки ее воле. Когда жар оргазма Дарио излился в нее, обжигающие струи промочили ее нутро и потекли по бедрам, что-то, чего она никогда не испытывала, вызвало реакцию, заставившую ее кончить в принудительном, унизительном пике. Бедра у нее задрожали, киска сократилась вокруг чужого члена, выжимая из него последнюю каплю, и из горла вырвался гортанный стон, несмотря на отвращение. Ее чувства предали ее.

— Мы еще не закончили, — прошептал он голосом, леденящим кровь, все еще вонзенный до самого дна, чувствуя предательские сокращения киски вокруг члена.

Он выдернул его с влажным щелчком, выпустив струю спермы и крови, которая потекла Наде по внутренней стороне бедер до коленей, и, не давая ей ни секунды передышки, встал позади. Развел ей ягодицы обеими руками, сплюнул на маленькую сморщенную дырочку задницы, направил член — уже смазанный спермой, оставленной им только что в киске, — и толкнул. Крик Нади на этот раз был воплем, казалось остановившим время, высоким, надрывным визгом, вырвавшимся из самой глубины. Дарио не был нежен; сфинктер сопротивлялся секунду, прежде чем резко поддаться, и член утонул в ее заднице целиком с жестокостью, граничившей с ужасающей.

— Пощади! Мне больно, ты мне задницу разрываешь, вытащи! Простите меня, пожалуйста! — умоляла она, воля распадалась, как пепел, пока член входил и выходил из ее ануса с жестоким ритмом, каждый толчок вырывал у нее стон чистой боли. Руки ее тонули в земле, пытаясь ухватиться хоть за что-нибудь, что вернуло бы ее к реальности.

— Поклянись в верности. Забудь о Ренате, и, может быть, я перестану ломать тебя, — издевался он, ускоряя темп, трахая ее задницу длинными толчками, доходившими до самых кишок, а яйца били по распахнутой киске с каждым движением. — Скажиии, сука. Скажи, что я твой единственный хозяин.

— Клянусь! Я клянусь в верности! Я буду хорошей, только простите меня, хозяин! — кричала Надя, с разбитым взглядом, рот открыт, слюна стекает на пыль, а растерзанная задница непроизвольно сжимается вокруг мучающего ее члена.

Это возбудило его до предела. Он схватил ее за бедра обеими руками, вдавил в землю и ускорился до звериного темпа, бедра девушки волнообразно содрогались от каждого удара, пока он снова не кончил в нее с рыком удовлетворения, заполняя ее задницу второй густой, горячей порцией. Когда он наконец выдернул его резким рывком, сперма вытекла из разверстого ануса тонкой белой струей, скользя между ягодиц. Он поднял ее за волосы, поднес к ее лицу член, перепачканный дерьмом и спермой, плюнул ей в лоб и шлепнул по щеке членом, оглушив ее.

— Очисти его, — приказал он, прижимая головку к ее губам.

Надя без колебаний открыла рот. С разбитой преданностью она высунула язык и начала вылизывать член сверху вниз, от основания до головки, слизывая остатки собственной крови, собственного дерьма, спермы, все еще капавшей с кончика. Когда член стал чистым, блестящим от слюны, Дарио схватил ее за волосы и вдавил ее голову к своим ботинкам.

— Поцелуй их, — приказал он, указывая на свои пыльные сапоги.

С душой, разорванной на лоскуты, Надя поползла по земле и начала целовать ноги своего нового хозяина, прижимая губы к коже, вылизывая пыль с носков ботинок с абсолютной самоотдачей. Увидев это, Бруно тоже бросился, словно на пружине, целовать другую ногу, соперничая за одобрение мужчины, который их сломал, — два поверженных зверя, сосущие сапоги одного и того же бога. Дарио посмотрел на Ренату с абсолютным торжеством.

— Они мои, сука. Если ты думала использовать их, чтобы сбежать, теперь это мои псы, — он рассмеялся самоуверенным смехом. — Верно, отбросы?

— Да, хозяин, — ответили оба в унисон, не колеблясь, с губами, все еще прижатыми к коже.

Дарио указал на клетку Ренаты жестом, полным злобы.

— А теперь идите к этой суке и обоссите ее. Оба. Сейчас же! И не оставьте внутри ни капли.

Как будто подчиняясь автоматическому механизму, Бруно и Надя поднялись на ноги. Они больше не смотрели на Ренату с обожанием, а с сосредоточенной ненавистью раба к бывшему идолу, которого он винит в своем падении. Бруно как мог ухватился за заключенный в клетку член, направил его между прутьев и выпустил горячую желтую струю, которая попала Ренате на грудь, лицо, между бедер. Надя раздвинула ноги перед клеткой, немного присела и позволила моче вырваться из распахнутой киски — неконтролируемой струей, смешавшейся с остатками спермы, все еще стекавшими внутри, — и все это попало Ренате прямо в лицо.

— Вы не хозяйка… вы всего лишь еще одна рабыня, — выплюнул Бруно, опорожняя мочевой пузырь на нее и встряхивая последние капли на прутьях.

— Лгунья, — всхлипнула Надя, подражая ему, заканчивая мочиться на женщину, которая ее воспитала. — Теперь я знаю, что единственный, кто может меня защитить, — это хозяин Дарио. Единственный с настоящим членом.

Рената, промокшая, дрожащая от отвращения, с волосами, прилипшими к лицу от чужой мочи и спермы, закричала из своей клетки:

— Вы идиоты! Он продаст вас, как скот.

Надя посмотрела на нее истерическим смехом и со слезами на глазах, бедра ее все еще были липкими от Дарио.

— Как и тебя. Разница только в том, что теперь ты тоже идешь в ад вместе с нами.

Она рухнула, всхлипывая, пока Бруно пусто коснулся ее плеча.

— Пойдем к хозяину, — пробормотал он, и оба отвернулись от Ренаты, возвращаясь к ногам Дарио.

Послание было окончательным. Он не просто отнял у них свободу; он вырвал у них веру. Рената, пахнущая мочой и спермой, окруженная тишиной поляны, прокляла Дарио и предателей, которых когда-то называла своими.

***

Тело его все еще вибрировало от адреналина подчинения, а член уже наполовину вновь поднялся, тяжелый и удовлетворенный, свисая между бедер. Дарио велел своим людям оттащить Бруно обратно в клетку. Мужчина, еще недавно державший голову высоко, теперь позволял тащить себя, как мешок инертного мяса, взгляд его был потерян в гравии, задница все еще подтекала чужой спермой по задней стороне бедер. Когда замки клеток Бруно и Ренаты захлопнулись с окончательным грохотом, Дарио схватил Надю за волосы и повел ее к передней кабине, волоча обнаженную по пыли, с обнаженными грудями и спермой, все еще стекавшей из киски и задницы.

Мотор заревел и поднял столб пыли, который на мгновение скрыл окровавленную поляну. Внутри кондиционер боролся с сухой жарой снаружи, но воздух все равно оставался душным, пропитанным запахом пота, секса и спермы. Дарио откинулся в кресле пассажира, расстегнул брюки и достал член, все еще испачканный, полутвердый, позволив ему упасть на бедро как безмолвное приглашение. Он вытянул ноги, пока грузовик снова въезжал на грунтовую дорогу.

До Ристилища оставалось еще три часа — время, которое он не собирался тратить впустую. Надя, уже ставшая на колени в тесном пространстве перед ним, прижалась губами к головке раньше, чем он успел что-либо сказать. Она двигалась с отчаянной сноровкой, язык обвивал ствол сверху вниз, рот раскрывался, чтобы заглотить член целиком до горла, без рвотных позывов, без жалоб, будто каждое движение было подношением, чтобы не вернулась боль. Слюна стекала по подбородку и падала на обнаженные груди. Ее голубые глаза, прежде полные аристократической надменности под властью Ренаты, теперь без конца искали одобрение мужчины, который ее сломал, вспыхивая слезами каждый раз, когда он сильнее вдавливал ее голову вниз.

— Ты не похожа на тех, кто ищет только женщин, — заметил Дарио с сухим смешком, который отозвался в кабине, пока он поглаживал ее щеку, выпирающую от члена во рту.

Надя на секунду остановилась, вытащила член изо рта с влажным чавканьем, нить слюны повисла между ее губами и головкой, и посмотрела на него снизу вверх с выражением патологического обожания, на щеках ее все еще были следы слез и пыли.

— Это все в прошлом, хозяин… — прошептала она, голос охрип от того, что горло слишком долго было раскрыто. — Это была иллюзия. Теперь я понимаю, что я только ваша. Мой рот, моя киска, мой зад, все мое тело существует только для того, чтобы служить этому члену.

Чтобы доказать это, она снова опустилась на член, на этот раз заглатывая его до основания, нос вжимался в лобковые волосы, горло раскрывалось, чтобы принять всю головку, и она оставалась так несколько секунд, не дыша, пока слезы не переполнили глаза, а из носа не потекли сопли.

— Хорошая сука, — ответил он с хищной мимикой удовлетворения, давая ей ровно столько воздуха, чтобы она не отключилась. Но тут же он сомкнул руку на одном из ее сосков и с чудовищной силой выкрутил кожу, щипая и растягивая ее до тех пор, пока маленький розовый бугорок не стал фиолетовым.

Надя выдохнула сдавленный стон, все еще с членом во рту, и съежилась, глаза расширились от первобытного страха. Она не хотела больше ударов током, не хотела больше ударов; страх, что Дарио снова превратится в палача из последних минут, держал ее в постоянной готовности. Она удвоила усилия, сосала еще жаднее, втягивала щеки вокруг ствола, языком работая по уздечке с религиозной преданностью.

— Не говори, пока я не прикажу, — отрезал он, лицо его стало маской абсолютной серьезности. — Мне насрать, что ты чувствуешь или думаешь.

Он отпустил сосок, оставив красноватый след, уже начинавший опухать, и легонько хлопнул ее по щеке открытой ладонью, возвращая в положение.

— Твой рот, сейчас и в течение следующих трех часов, имеет только одну функцию: следить за моим удовлетворением. Если остановишься, отвлечешься или хоть одна капля слюны или спермы попадет не туда, я верну тебя в клетку к этим двум бесполезным. И когда я кончу, ты проглотишь до последней капли. Поняла?

Надя бешено закивала, при этом член все еще был глубоко у нее в горле, не осмеливаясь издать ни звука, и снова погрузилась в работу с полной отдачей. Она двигала головой вверх-вниз с непристойным ритмом, руками играя с тяжелыми яйцами Дарио, языком обводя головку каждый раз, когда доходила до конца, прежде чем снова заглотить ее целиком. Пустынный пейзаж быстро проплывал за тонированными окнами, а влажное чавканье минета наполняло кабину, смешиваясь с низким рычанием удовольствия мужчины и урчанием мотора.

Дарио дал ей поработать еще несколько минут, прежде чем схватить ее голову обеими руками и трахать ей рот в своем ритме, двигая бедрами вверх, врываясь в горло короткими глубокими толчками. Когда он почувствовал, что кончает, он удержал ее у основания и выплеснул густые струи прямо в пищевод. Надя проглотила все, не выплюнув ни капли, сжимая горло вокруг члена, чтобы выдоить его до конца, и когда он наконец позволил ей вдохнуть, она высунула язык, показывая пустой рот. Дарио улыбнулся, довольный, и жестом велел начинать снова. Член уже снова начинал твердеть.

Сзади, в грузовом отсеке, Рената и Бруно делили гробовую тишину, окутанные запахом мочи, спермы и пота, а металлическая тряска отбивала им пульс, напоминая, что каждый километр уносит их все дальше от человечности и все ближе к сердцу тьмы Ристилища.