Мы подписали в Токио контракт подчинения, не читая его

Первый аэропорт, который мы увидели по возвращении, был Нарита, но последний — в Буэнос-Айресе — был тем местом, где Камила вцепилась мне в руку так, что вонзила ногти. Мы урывками поспали в самолёте, на таблетках, и теперь шли к миграционному контролю, опустив глаза, словно офицеры могли почуять в нас то, что мы подписали.

— Себастьян, — прошептала она. — Если спросят, что мы делали там шесть недель, я не знаю, что отвечать.

— Отпуск, — сказал я без особой уверенности. — Скажем, что это был отпуск.

Она кивнула. На её запястье блестел дешёвый браслет, который нам вручили в конце программы. Памятный знак чемпионата, было написано по-японски. Я свой убрал на дно чемодана, вместе с запечатанными DVD, которые мы клялись никогда не открывать.

***

Шесть недель назад всё было всего лишь чеком и улыбкой. Господин Хаями встретил нас на съёмочной площадке в жемчужно-сером костюме и с английским, нарезанным, как топором. Он заставил нас подписать контракт на пятьсот страниц, который никто не перевёл.

— Стандартно, — настаивал он, постукивая пальцем по странице с подписью. — Программа соревнования. Главный приз — сто тысяч долларов.

Камилa подписала, не читая. Я подписал после первых двадцати страниц. Читать остальное должен был тот, кто потом будет об этом жалеть, и я никогда не представлял, что этим человеком окажусь я, запертый в гримёрке с мигающим неоновым светом, слушая рёв публики сквозь стену.

Программа была японской вариацией БДСМ как телевизионного зрелища. Иностранные пары соревновались на выносливость под доминированием: сколько сумеет выдержать выбранный публикой сабмиссив, прежде чем попросит стоп-слово. Камилa первой вызвалась сама. Камилa всегда первой вызывалась сама.

Её подняли на деревянного козла с лакированной поверхностью, совершенно голую, если не считать чёрного кожаного ошейника, сдавливавшего ей горло. Ей развели ноги двумя металлическими распорками, прикрученными к щиколоткам, и её пизда оказалась выставлена на ледяной воздух студии, розовые губки блестели под прожекторами. Квадратный японец в маске собаки опустился на колени между её бёдер и провёл языком снизу вверх, от жопы до клитора, раз, два, три. Камилa стиснула зубы. Я, прикованный цепью к стене напротив, смотрел, и член стоял вопреки моей воле, и я ненавидел себя за это сильнее, чем ненавидел Хаями.

Потом были свечи. Горячий воск капля за каплей падал на груди Камилы, на затвердевшие соски, на живот. Она кричала и кончала одновременно, потому что другой мужчина, в капюшоне, вбивал в её пизду два пальца, пока третий с терпением мастера вылизывал ей анус. Публика ревела каждый раз, когда на экране рос индикатор удовольствия. Камилa кончила три раза в ту ночь, прежде чем сказать стоп-слово. Она не сказала. Его вместо неё произнёс врач, подняв руку.

Мы выиграли. Вот что было важно. Мы выиграли, сказали они, и отвели нас в лазарет с белыми стенами и камерами даже в стаканах с водой.

Там Хаями и выдал фразу, которая нас утопила.

— Поздравляю. Контракт продлевается ещё на сорок пять дней. Страница четыреста девяносто две. Восстановление и продвижение. Дополнительная компенсация — двести тысяч.

— Что? — Камилa попыталась подняться на носилках и не смогла. Свежие отметины на бёдрах не давали ей двигаться, не задержав дыхание.

— Мы этого не подписывали, — сказал я.

— Вы подписали всё, — ответил Хаями и сам раскрыл нужную страницу, будто знал наизусть, где именно он нас поймал.

Я спорил. Кричал. Угрожал посольством. Хаями достал конверт с фотографиями: наш дом в Буэнос-Айресе, школа Лукаса, приёмная детского сада Ми́и и Хоакина. Взгляды стали тишиной.

— В Японии это законно, — сказал он и аккуратно сложил конверт, словно убирал использованные салфетки. — А если нарушите договор, штраф — двести тысяч. И DVD всплывут на любом канале. На любом латиноамериканском канале.

Камилa посмотрела на меня с носилок своими глазами, которые уже не моргали. Я кивнул. И мы подписали снова, на этот раз уже собственным телом.

***

Следующие недели были освещённой клеткой. Лазарет превратили в реалити-сет: фиксированные камеры на каждом углу и микрофоны в подушках. Вещание шло в прямом эфире, двадцать четыре часа в сутки. Хаями называл это человеческой стороной программы.

Первые ночи Камиле было трудно даже ходить. Я научился поддерживать её одной рукой под спиной, другой под коленями, как когда она была беременна Хоакином. Каждый её шаг был разговором с болью: короткий вдох, пауза, ещё один вдох. Каждый шаг был одновременно и дублем. Камеры двигались сами, на бесшумных рельсах, гонясь за крупным планом, который даст больше рейтинга.

Самым тяжёлым была не боль — рутина. Обработки каждое утро, ванны каждую ночь, упражнения на подвижность под взглядом медсестры по имени Аки, которая всегда улыбалась, даже когда Камилa молча плакала. Камера в ванной, спрятанная за зеркалом, записывала, как она раздевается, как садится в ванну, как прикрывает груди руками, когда вода становится слишком горячей. Я пытался заслонить её собой, но камер было четыре, а я был один.

На второй неделе Хаями вошёл в лазарет с двумя техниками и списком.

— Терапия восстановления связи, — объявил он. — Страница пятьсот семь. Победители должны трахаться перед камерой каждые три дня. Рейтинги.

Камилa накрыла лицо простынёй. Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладонь. Но мы подписали, мы уже подписали, всё уже было подписано.

Той ночью, при включённых прожекторах над больничной койкой, я медленно снял с неё ночную рубашку, стараясь, чтобы руки не дрожали. На груди у Камилы ещё оставались следы от воска с прошлой недели, маленькие розовые пятна вокруг сосков. Я поцеловал каждый по очереди, словно извиняясь. Она взяла меня за голову и прижала к своей груди.

— Делай как надо, — прошептала она. — Чтобы они не видели, что мы плачем.

Я спустился по её животу языком, обходя самые свежие шрамы, пока не добрался до пизды. Её побрили, кожа всё ещё была чувствительной после последней студийной процедуры. Я раздвинул губки пальцами и провёл языком по клитору целиком. Камилa выгнула спину и застонала, и я возненавидел то, что она стонет по-настоящему, потому что это означало: тело предаёт её на глазах у камер. Я вылизывал её медленно, кругами, засовывая язык внутрь и возвращаясь обратно. Я отсосал её клитор, пока на шее не вздулись вены, и она дёрнула меня за волосы обеими руками.

— Внутрь, — задыхаясь, сказала она. — Вставь уже.

Я забрался на неё сверху. Член у меня стоял ещё до начала — стоял от страха, от злости и от любви, всё вперемешку. Я взял свою собственную плоть рукой и направил в её пизду. Вошёл сразу, до упора. Камилa зажмурилась. Я тоже закрыл глаза. Мы двигались вместе, в старом ритме двенадцати лет общей постели, игнорируя прожектора, игнорируя гул камерных рельсов. Сначала я трахал её медленно, потом сильнее, опираясь на локти, чтобы не придавить ей ушибленные рёбра. Каждый толчок вырывал у неё вдох, каждый вдох вырывал слезу, которая стекала к уху.

— Кончай в меня, — прошептала она мне в ухо. — Пусть видят, что это ты.

Я кончил. Я кончил с хриплым стоном, который вырвался из живота, опустошаясь в ней, выталкивая до последней капли спермы ей в матку. Потом я остался сверху, дыша ей в шею, а она обняла меня ногами, руками и всем, что у неё ещё оставалось.

Когда прожектора погасли, мы оба заплакали молча, с прижатыми к коже друг друга ртами, чтобы микрофоны ничего не уловили.

Каждые три дня — одно и то же. Иногда меня просили трахать её в жопу, и я готовил её пальцами и слюной, пока она кусала подушку. Иногда просили, чтобы она сосала мой член на коленях у кровати, глядя в камеру. Камилa научилась сосать с открытыми глазами, вылизывать яйца, заглатывать всю мою сперму с профессиональной улыбкой, от которой мне хотелось разбить зеркало. Мы оба поняли, что секс тоже может быть работой, и что работа может заканчиваться спермой и слезами одновременно.

Однажды вечером, сидя на краю её койки, я взял её за руку и прямо посмотрел ей в глаза.

— Камилa. Ты не одна.

— Я знаю, — сказала она. А потом, тише, не шевеля губами, чтобы камеры не могли это прочесть: — Но дети-то да.

В ту ночь она впервые молилась. Я не молюсь, но той ночью не спал, глядя в потолок, на случай если кто-нибудь услышит.

***

Последние две недели были промоушеном. Нас вывели из лазарета в новой свободной одежде, которую Хаями лично выбрал так, чтобы просвечивали отметины, которые он считал наиболее медийными. Утренние шоу, ночные шоу, кабельные программы. Один и тот же вопрос, повторённый в тридцати разных формулировках: каково это — быть латиноамериканской парой, которая победила?

Камилa научилась отвечать. Научилась улыбаться, приподнимая край блузки ровно настолько, чтобы показать фиолетовую полосу, пересекавшую ей бок. Научилась говорить «ради моей семьи» с голосом, который ломался в нужном месте, прямо перед рекламной паузой.

Я научился другому. Научился считать иены, пока меня спрашивали, тяжёлой ли была ночь наказания. Научился улыбаться, не показывая зубов. Научился, что если смотреть на Камилу во время интервью, глаза сразу наполняются; тогда я научился на неё не смотреть.

В одном из закулисных коридоров толстый продюсер, пахнущий сакэ и табаком, прижал её к стене и запустил руку ей под юбку. Я увидел этот жест из дальнего конца коридора. Камилa не двинулась. Она выдержала его взгляд с такой спокойной неподвижностью, что мне стало страшно. Тип несколько секунд ковырялся у неё в пизде поверх трусов, потом рассмеялся и ушёл. Камилa дошла до меня, взяла меня под руку и прошептала в ухо:

— Ничего не делай. Осталось четыре дня.

В последней программе нас попросили сфотографироваться. Камилa — в центре белой площадки, ноги слегка раздвинуты, руки скрещены на груди, на виду татуировка, которую ей сделали на первой неделе над лобком. Маленький чёрный штрихкод, несмываемый. Печать чемпионата, так её назвали. Хаями вставил фото в рамку и повесил в коридоре студии рядом с другими женщинами с такой же меткой, со всеми теми же улыбками перемирия.

— Добро пожаловать в клуб, — сказал Хаями Камиле.

Камилa не ответила. Я сжал ей руку до белизны в костяшках и пообещал себе, что это фото никогда не попадёт в Буэнос-Айрес.

***

Последний чек был на девятьсот шестьдесят тысяч долларов. Приз, продление, интервью, подарки натурой, переведённые в деньги. Хаями отправил нас на чёрном лимузине с запахом новой кожи.

— Возвращайтесь, когда захотите, — сказал он. — В Латинской Америке скоро, да? Мы уже ведём переговоры.

Его подмигивание преследовало меня до самого выхода на посадку.

***

Мы приземлились в воскресенье днём. В гостиной дети приклеили кривой плакат, нарисованный красной темперой: Добро пожаловать, чемпионы! Свёкры улыбались той новой улыбкой, которая не задаёт вопросов. Мои родители приготовили миланезы. Лукас, Миа и Хоакин повисли у нас на шее, словно хотели всосать нас обратно в себя.

— Мама привезла подарки! — закричала Миа, которой было пять и у которой была абсолютная уверенность, что мир всегда приносит подарки.

Мы купили всё в аэропорту, в странной спешке, будто игрушки могли закрыть дыры, которые мы привезли с собой. Робот, стреляющий световыми лучами, для Лукаса. Кукла в блестящем платье для Мии. Электрический поезд для Хоакина. Камилa с усилием опустилась на колени — тело всё ещё было натянуто, шрамы всё ещё розовели под длинной блузкой, — обняла всех троих сразу и зарылась лицом в волосы Хоакина.

Свёкор похлопал меня по спине.

— С долгами разобрались. Твоя старая предупредила. Мы всё оплатили. Хорошая работа, сынок.

Я кивнул. Ничего не сказал. Что я мог сказать?

Мы ужинали все семеро за длинным столом, а телевизор впервые за годы был выключен. Лукас, которому было семь, задал первый вопрос между первым и вторым кусками.

— А в Японии правда есть роботы? Почему мы не можем посмотреть программу?

— Это для взрослых, чемпион, — сказал я, нарезая миланезу на квадратики, словно ему всё ещё было три. — Это вроде викторины, только со сложными словами.

— Какими словами?

— Взрослыми словами.

Миа подняла ложку с фланом.

— Мам, ты сказала, что это было как игра. Тебя щекотали? Однажды, когда ты звонила, ты плакала.

Камилa замерла. Я увидел, как её рука сжала вилку так, что металл отпечатался на ладони. Потом она выдохнула, улыбнулась, поправила Мие чёлку и сказала:

— Ох, солнышко. Да, щекотали. Но от щекотки иногда бывает и больно. Как когда играешь в фей и разбиваешь коленку. Помнишь?

— Да.

— Ну вот. Примерно так.

Хоакин, которому было четыре и который всегда был самым тихим, посмотрел на поезд в нераспечатанной коробке. Потом посмотрел на неё.

— Мам, игра была больной?

Камилa наклонилась, поцеловала его в лоб, потом поцеловала ещё два раза и сказала единственное правдивое, что могла сказать в ту ночь.

— Немножко, Хоако. Но это уже прошло. А сильнее всего больно было думать о вас.

Я легко сменил тему. Достал робота, показал Лукасу кнопку лазеров, заставил его маршировать по скатерти. Мои родители смеялись. Свёкры смеялись. Дети смеялись. Камилa тоже смеялась, и я смотрел на её смех, как на открытую рану, и снова отвёл глаза.

***

Когда дети уснули, а родители ушли, мы остались вдвоём на диване. Дом пах холодной миланезой и дешёвым полиролем для полов. Впервые за годы у нас не было долгов. Впервые за годы мы могли оплатить школу, не задумываясь. Впервые за годы нас не будил пустой холодильник.

Камилa положила голову мне на плечо. Потом, ничего не сказав, нашла мою руку и завела её себе под блузку. Я нащупал сосок, всё ещё чувствительный, всё ещё отмеченный. Она вздохнула.

— Мне нужно, чтобы ты меня трахнул, — прошептала она. — Здесь. В нашей постели. Без камер. Без прожекторов. Без никого.

Я унёс её в спальню, как когда она была беременна. Раздевал медленно, без спешки, целуя каждый шрам, словно мог стереть его. Я вылизал ей соски до твёрдости, спустился губами по животу, обошёл штрихкод на лобке и раздвинул бёдра. Пизда у неё блестела, влажная, ожидающая меня. Я вылизал её всю, без остановки, с языком внутри и большим пальцем на клиторе, пока она не кончила, выкрикивая моё имя в подушку, чтобы не разбудить детей.

Потом я забрался на неё и вставил член медленно, сантиметр за сантиметром, глядя ей в глаза всю дорогу до конца. Камилa обняла меня ногами за талию и вонзила пятки мне в спину.

— Сильнее, — задыхаясь, сказала она. — Как дома. Как раньше.

Я трахал её так, как не трахал все шесть недель: без публики, без сценария, без пауз на рекламную вставку. Я держал её груди обеими руками и вталкивался до самого конца каждый раз, слыша плеск пизды о мой пах, чувствуя, как она сжимается вокруг моего члена каждый раз, когда я опускался. Камилa кончила ещё два раза, прежде чем выдержал я. Во второй раз она расцарапала мне спину сверху вниз, и эти царапины были первыми, за которые я был ей благодарен за долгое время.

— Внутрь, — снова попросила она, как в лазарете. — Но теперь потому, что я хочу.

Я кончил внутрь с хриплым рыком, вырвавшимся из груди, вталкиваясь, пока не опустошился, и ещё долго лежал, прижавшись к ней, чувствуя, как её сердце бьётся о моё. Она медленно гладила меня по волосам.

— Стоило того? — прошептала она.

Я поцеловал шрам у линии роста волос. Маленький, почти незаметный, но я его знал. Я видел, как он появлялся.

— Ради них — да, — сказал я. — Но я клянусь, больше никогда.

— Хаями сказал, что программа приедет сюда.

— Не приедет.

— Если приедет…

— Не приедет.

Я взял её за руку и сжал. Она ответила тем же — старой силой, прежней, той самой, по которой я скучал все шесть недель.

— Себастьян, — сказала она спустя немного. — Когда-нибудь дети спросят.

— Да.

— Когда вырастут.

— Да.

— И что мы им скажем?

Я подумал. Подумал о запечатанных DVD в коробке в шкафу, рядом с паспортом, рядом со свидетельством о браке, рядом со старой фотографией того лета, когда мы познакомились. Подумал о татуировке, которую она прикрывала даже во сне. Подумал о вопросе Мии и о молчании Хоакина.

— Скажем им, — произнёс я, подбирая каждое слово так, будто шёл по тонкому мосту, — что мама и папа сделали кое-что, чтобы вам не пришлось пережить то, что пережили мы. И что мы ошиблись в выборе способа. Но что мы любим вас. И что мы здесь.

Камилa молчала. Потом медленно кивнула и закрыла глаза.

Той ночью я спал, положив руку ей на талию, чувствуя каждый вдох. Мне снилась белая площадка, вспышки, вежливый смех Хаями. Я резко проснулся в четыре утра, мокрый от пота, с фразой не смотри на губах. Это я говорил ей в студии, когда начались камеры, чтобы она закрыла глаза. Теперь я говорил это себе, в своей постели, в своём доме, пока мои дети спали по ту сторону стены.

Камилa пошевелилась. Глаза не открыла, но нашла мою руку, отыскала её и молча сжала мои пальцы.

Тени всегда возвращаются. Мы оба это знали. Но впервые за шесть недель, этой ночью, тени остались снаружи.