То, что я услышал по ту сторону моей стены

Я прожил в этой квартире три года, никого не зная. Третий этаж, направо, Валенсия, дом семидесятых годов с шумными трубами и облупившейся известью на потолках. Работа у меня была удалённая, друзья жили в других городах или постепенно растворились во времени, как это обычно и бывает, и у меня выработался своего рода невидимый распорядок: покупки по вторникам, спортзал по средам, остальное время — перед экраном. Это было такое одиночество, которое не болит, потому что ты уже не признаёшь, что оно существует. Ты устраиваешься внутри него и убеждаешь себя, что так и надо.

Я впервые увидел их в октябрьский четверг. Я выносил мусор, а они заносили коробки. Две женщины. Одна с тёмными волосами, убранными в высокий пучок, смуглой кожей и такой манерой двигаться, что она напоминала человека, который никуда не спешит, потому что точно знает, куда идёт. Другая — Ирен, как я потом стал её называть, когда прочитал имя на почтовом ящике, — была рыжеватой и двигалась так, что не смотреть на неё было трудно. Ирен была высокой, с узкими плечами и выраженными бёдрами, с элегантностью, которая не совсем сочеталась с картонными коробками. Самую тяжёлую она несла так, словно она ничего не весила, длинными руками и прямой спиной. И именно когда она наклонилась поднять что-то с пола, я это заметил: контур, который я полсекунды обрабатывал в голове, выпирающий бугор под тканью брюк, безошибочная форма сдержанного под одеждой члена. И когда я это осознал, не смог отвести взгляд.

Я неловко кивнул им в знак приветствия, они ответили короткой улыбкой, и мы разошлись по своим делам. Ничего такого, что стоило бы запоминать. И всё же, вернувшись в квартиру, я поймал себя на том, что думаю о них. Об угле запястья Ирен, когда она держала коробку. О том, как другая — как я потом узнал, её звали Надия — смотрела на меня сверху вниз, даже не пытаясь это скрыть.

Той ночью я долго не мог уснуть. Я дрочил дважды, думая об этом бугре, представляя себя на коленях перед Ирен, как я зубами расстёгиваю ей молнию, достаю её член и заглатываю его целиком до самого горла.

***

В следующие дни я начал замечать вещи. Звук их шагов у меня над головой — они жили этажом выше — имел свой собственный ритм, будто разговор между двумя людьми, которые хорошо знают друг друга. Музыка, приглушённо доходившая через потолок: иногда джаз, иногда что-то более современное. Смех на площадке, когда они возвращались домой вместе.

Я видел их ещё раза три или четыре, прежде чем мы обменялись больше чем парой слов. Однажды вечером мы столкнулись в лифте, и Надия спросила, знаю ли я, где поблизости есть прачечная. Я объяснил. Ирен ничего не сказала, только наблюдала за мной с тихим выражением, которое было невозможно разгадать.

В ней было что-то, что полностью выбивало меня из колеи. Не только внешность, но и то, как она занимала пространство, словно ей было предельно ясно, какое место ей в нём принадлежит, и ей не нужно было, чтобы кто-то это подтверждал. Когда лифт приехал на их этаж и они вышли, я ещё какое-то время простоял внутри, прежде чем нажать кнопку своего, с полудурным членом в штанах и пересохшим ртом.

Следующий раз был ещё страннее. Было поздно, почти полночь, и я возвращался после бесцельной прогулки — я так делал, когда не мог заснуть. Ирен стояла, прислонившись к двери дома, и курила одна. Она увидела меня, выдержала мой взгляд секунду, а потом перевела глаза на улицу, словно меня не существовало. Это не было враждебностью. Просто для неё я пока не имел значения. Это чувство — быть невидимым для человека, чьё присутствие заполняет тебе голову, — стало первым моментом, когда я понял, что влез во что-то.

Хватит вести себя как идиот.

Но совет уже опоздал.

***

Проблема одиночества, когда ты проводишь внутри него достаточно времени, в том, что любой огонёк кажется тебе костром. Я начал подстраивать свой график, не вполне это осознавая: выходил выносить мусор, когда рассчитывал, что они могут возвращаться, задерживался на лестничной площадке, будто ищу почту, которую на самом деле уже забрал.

По ночам я слушал. Не специально, поначалу. Старые квартиры передают звуки так, будто стены сделаны из бумаги, а их была как раз над моей. Перекрывающиеся голоса, стук стульев, шаги из одного конца комнаты в другой. Ничего личного, ничего такого, чего нельзя было бы услышать в любом доме с тонкими стенами.

Но однажды ноябрьской ночью, лежа в темноте с белым потолком над собой, я начал слышать что-то другое.

Стон. Низкий, почти неслышный. Потом ещё один. И тогда голос Надии, отчётливый и твёрдый, произнёс что-то, чего я не разобрал, но тон был безошибочный: это был не вопрос, а приказ.

Я застыл, всё тело напряглось, дыхание почти остановилось.

Голос Ирен прозвучал следом, мягче, но с тем же лезвием внутри. И между ними — тот самый звук мужчины, который пытается терпеть и не может, который понемногу сдаётся под натиском чего-то, что сильнее его. Влажное, приглушённое дыхание, будто у кого-то рот занят. Потом звук кожи о кожу — ритмичный, настойчивый, не оставлявший никаких сомнений: кто-то трахал кого-то прямо надо мной, и не останавливался.

Я встал в туалет, а вернувшись, сел на край кровати, опираясь локтями о колени и глядя в пол. У меня незаметно встал. Член давил на пижамные штаны, так натянуто, что уже болело. Мне было жарко. Стон сверху продолжался, неровный, с длинными паузами между звуками, как будто кто-то выбирал, когда и сколько себе позволить.

Я засунул руку под одежду и медленно обхватил член, опустив голову и слушая. Он был горячим, пульсировал в ладони. Я начал двигать рукой без спешки, сжимая головку большим пальцем на подъёме, чувствуя, как предэякулят мочит пальцы. Наверху кто-то только что застонал по-новому — выше, надломленнее — и этот звук прошил меня электрическим разрядом. Я задрочил быстрее, с прерывистым дыханием, прикусывая губу, чтобы не шуметь. Когда ритм кожи о кожу наверху ускорился, моя рука тоже ускорилась, невольно подстраиваясь под то, что происходило в потолке. Я кончил двумя глухими толчками, удерживая головку другой рукой, чтобы не залить простыню, чувствуя, как оргазм поднимается от яиц и оставляет ноги дрожащими. Потом я ещё какое-то время сидел, глядя на ладонь, покрытую спермой, прежде чем пойти её вымыть.

Когда я закончил, звуки сверху не прекратились. Они не прерывались. Будто мой маленький тихий оргазм был всего лишь фоном чего-то гораздо более крупного, происходящего надо мной. Мужчина наверху всё ещё отвечал на то, чего я не мог видеть, стонал, умолял обрывками фраз, которые я не улавливал, но смысл был очевиден: он просил ещё, просил не останавливаться, просил трахать его до конца. И голоса обеих продолжали направлять его, контролировать, решать всё.

Я не спал всю ночь.

***

Прошли недели. Ситуация шла по схеме, которую я начал узнавать со смесью стыда и предвкушения: тихие ночи, иногда вообще без звуков, а потом внезапно сессия, которая могла длиться час или два, с тем же самым рисунком — их голоса, задающие ритм; мужской голос, подчиняющийся ему, стонущий, как сука, под тяжестью двух женщин, которые делали с ним всё, что хотели.

Не всегда это был один и тот же мужчина. Однажды поздно ночью в дверь позвонили, и я услышал шаги, которых не узнал, другой голос в холле. Иногда они приходили с кем-то, иногда были одни. Когда они были одни, ночи были тише, но не совсем: какой-то предмет двигали, медленные шаги, тихая музыка, и время от времени — приглушённый стон Ирен, долгий и низкий, и мне представлялось, как она кончает в рот Надии. Интимность, обращённая не ко мне, а я всё равно её получал, не в силах ничего с этим сделать.

Я дрочил, думая о них, больше раз, чем могу сосчитать. Об Ирен, о том, как её длинные руки держали вещи, о линии её шеи и о том, что должно было быть под её одеждой — этом дополнении, которое и делало её тем, кто она есть, женщиной с членом, который мне до смерти хотелось отсосать. Я думал о её хуе. Я и сейчас думаю об этом так же ясно, как тогда: я представлял его длинным и гладким, как и всё в ней, с туго подтянутыми яйцами снизу, и представлял, как он входит мне в рот до самого горла, или как медленно раздвигает мне задницу о матрас. Я дрочил, думая, как глотаю её сперму, как горячая струя выливается мне на язык, как она держит мне голову, не давая потерять ни капли. О Надии я думал иначе, темнее: о её прямом взгляде, о властном голосе, который я слышал через потолок, о тяжести её авторитета. Я представлял себя в той квартире наверху, на месте мужчины, который стонал, на коленях между ними обеими, с Ирен, трахающей мне рот, пока Надия разводит мне ноги и засовывает пальцы до самого дна, шепча мне в ухо, что она со мной сделает и что я буду терпеть. Образ был таким сильным, что мне нужно было отгонять его до конца, иначе я кончал в три рывка и оставался с ощущением, что упустил самое лучшее.

Это была самая настоящая одержимость. Я знал это и ничего с этим не делал.

***

Ночь, когда всё изменилось, была в пятницу в декабре. Я поздно закончил работу, выпил две бутылки пива один у окна, глядя на дождь, и лёг в постель с тяжёлым чувством человека, который слишком долго делает одно и то же.

Шумы начались после полуночи.

Но на этот раз они были другими. Более сильными. Мужчина сверху уже не терпел: он плакал. Это был не плач от боли, а плач сдачи, тот плач, который вырывается, когда внутри что-то ломается и, парадоксальным образом, становится облегчением. И поверх этого плача — голос Надии: ясный, безжалостный и не жестокий, просто присутствующий, — задающий что-то, что звучало как инструкция. И голос Ирен, отвечающий мягкостью, которая была разрушительнее любой жёсткости.

Я встал, почти не принимая решения.

Какое-то время я стоял посреди спальни, в темноте вокруг и со звуками, просачивающимися сверху. Сердце било мне в рёбра, член стоял, упираясь в резинку трусов. Я вспомнил все те разы, когда говорил себе, что это фантазия, что это не по-настоящему, что то, что я воображаю, не имеет ничего общего с тем, что происходит в той квартире. Три года я не открывал ни одной двери, кроме необходимой, ничего ни у кого не просил, выживал на минимуме человеческого контакта. И вот это. Этаж сверху. Два человека, которые даже не приглашали меня, но каким-то образом проникли мне в голову и явно не собирались оттуда уходить.

Но я уже не был уверен, что хочу продолжать верить, будто это всего лишь фантазия.

Я надел футболку и вышел в коридор босиком. Холодный пол лестничной площадки обжёг мне ступни. Лестница заскрипела под моим весом. Я остановился перед их дверью, подняв руку, и прислушался вблизи: звуки здесь были чётче, без амортизации потолка. Слышалось влажное хлюпанье сосущего рта, скрип матраса, резкий стон, и голос Надии, говорящий: заглоти всё, не заставляй меня повторять. На миг я полностью застыл, с членом, капающим в трусах, неспособный решить хоть что-то.

Три года одиночества перед закрытой дверью.

Я постучал.

Звуки мгновенно стихли. Несколько секунд стояла тишина, потом шаги, и дверь открылась. Надия смотрела на меня из проёма: волосы распущены, на талии завязан тёмный шёлковый халат, распахнутый ровно настолько, чтобы я увидел начало смуглой груди и тёмный, стоящий сосок. За её спиной квартира была залита тёплым приглушённым светом. Мужчины я не увидел. Ирен я тоже не увидел.

Надия ничего не сказала. Только посмотрела на меня с тем выражением человека, который уже знает, что случится, ещё до того, как это произойдёт, опустила глаза на бугор, натягивавший пижамные штаны, и подождала.

— Я всё слышу, — сказал я и не знал, как продолжить.

— Я знаю, — ответила она. — Я уже несколько недель слышу и тебя тоже. Каждый раз, когда ты кончаешь, прижавшись к потолку, слышно, как ты дышишь.

Я почувствовал, как лицо у меня горит. Она едва заметно улыбнулась, одним уголком губ, и отступила, пропуская меня внутрь. Когда я проходил мимо, её рука коснулась моей промежности поверх ткани, сжала твёрдый член ребром пальцев — без спешки, прицельно. Она закрыла за мной дверь.

— Ирен, — позвала она, не повышая голоса. — Спускайся. У нас гость.

Шаги Ирен зазвучали по коридору. Она появилась с обнажённым верхом, с маленькими, упругими грудями, розовыми твёрдыми сосками и полотенцем, завязанным на бёдрах, которое ничего не скрывало: под ним ясно и прямо выпирала форма её члена, толкавшая ткань вперёд. Она подошла неторопливо, осмотрела меня сверху вниз точно так же, как в первый день это сделала Надия, и положила мне руку на затылок.

— На колени, — сказала Надия позади меня, тем же голосом, каким я месяцами слышал её распоряжения через потолок.

Я опустился на колени, не раздумывая. Ирен развязала полотенце и уронила его на пол. Член взметнулся вверх, длинный и светлый, с розовой головкой, блестящей от влаги. Она без слов положила его мне на губы. Я открыл рот. Он вошёл горячий, тяжёлый, вдавливая меня в нёбо, и я закрыл глаза, пока Ирен держала мне голову обеими руками и начинала двигать ею в своём ритме, загоняя его всё глубже, пока он не упёрся мне в самое горло и не заставил слёзы выступить на глазах.

— Вот так, — пробормотала Надия, опускаясь рядом со мной, халат теперь распахнут до конца, тёмные груди покачиваются перед моим лицом. — Как ты и слушал. А теперь дыши носом и заглоти его весь.

Я подчинился. Ирен вбила его мне в рот, пока её лобок не ударился мне в нос, и удержала там, с занятым горлом, не давая сглотнуть, пока Надия стягивала с меня пижамные штаны и доставала мой твёрдый, сочащийся член. Я почувствовал, как её рука крепко сомкнулась вокруг него, дроча медленно и расчётливо, и её рот у уха.

— Ты месяцами кончал только на нас, — сказала она. — Сегодня ты не кончишь, пока я тебе не скажу.

Ирен вытащила член из моего рта ровно настолько, чтобы я мог вдохнуть, и тут же снова затолкала его, на этот раз быстрее, трахая мне лицо обеими руками, упёртыми в макушку. Я сосал её со всем голодом, накопившимся за месяцы, глотая слюну и предэякулят, обхватывая губами ствол каждый раз, когда он выходил, вылизывая распухшую головку, когда мне давали передышку. Я слышал, как она стонет надо мной, низко, протяжно, тем самым звуком, который я столько ночей слышал через потолок.

Надия поднялась, села на край дивана, раздвинув ноги, и указала мне на пол между своих бёдер. Ирен вытащила член из моего рта и подтолкнула меня туда, не отпуская за затылок. Я пополз на коленях, пока не оказался между ног Надии. Её пизда была выбрита, тёмная, блестящая от влаги. Она схватила меня за волосы и прижала моё лицо к себе.

— Ешь меня, — сказала она. — И не останавливайся, пока я не кончу.

Я вгрызся языком, не думая, нашёл клитор, сосал его губами, пока двумя пальцами входил в неё и загибал их внутри. На вкус она была солёной и чем-то ещё более глубоким, горячим привкусом, который прилип к моему нёбу. Надия сжимала мне голову бёдрами, низко стонала, двигаясь против моего рта всё резче и резче. Позади меня Ирен уже опустилась на колени на полу. Я почувствовал, как её руки раздвигают мне ягодицы, тёплую струйку слюны, падающую между ними, а потом горячий кончик её члена, прижимающийся туда, к моей заднице, пока ещё не входя.

— Продолжай сосать, — приказала Надия, дёрнув меня за волосы. — И не вздумай останавливаться.

Я продолжал сосать её пизду, пока Ирен начала давить, медленно, раздвигая меня сантиметр за сантиметром. Головка прошла через кольцо с жжением, от которого я застонал прямо в половые губы Надии, и она тихо засмеялась и ещё крепче прижала меня к себе. Ирен продолжала входить без спешки, пока я не почувствовал её всю внутри, с яйцами, болтающимися у моих и твёрдыми руками на моих бёдрах. Она на миг замерла, давая мне ощутить всю тяжесть, а потом начала трахать меня длинными, глубокими толчками, каждый следующий глубже предыдущего.

Я не мог ничего делать, кроме как стонать с полным ртом пизды Надии, глотая её влагу, сосая клитор каждый раз, когда Ирен вонзалась в меня и вдавливала моё лицо обратно в неё. Меня распирало спереди и сзади, я был занят целиком, трахнутый одновременно двумя женщинами, которых месяцами воображал над потолком. Надия начала дрожать, её бёдра сомкнулись у меня на ушах, и она кончила мне в рот с хриплым, долгим стоном, сдавив мне голову так сильно, что я почти не мог дышать. Я проглотил всё, что она из себя вылила, вылизывая её до последней судороги, пока Ирен продолжала вбиваться сзади, не меняя ритма.

Когда Надия отпустила меня, я рухнул вперёд, щекой на её бедро, рот весь в каплях, задыхаясь. Ирен схватила меня за волосы, потянула назад, приподнимая мне грудь, и вогнала последние толчки со всей силой, полностью изливаясь внутрь меня. Я почувствовал, как она кончает тремя горячими ударами, один за другим, заливая мне задницу спермой, и она застонала тем самым низким голосом, который я уже научился узнавать за бессонные ночи.

Она вышла медленно. Тёплая струйка скатилась мне по бедру. Я остался стоять на коленях между ними, дрожа, с твёрдым, сочащимся членом и без оргазма. Надия посмотрела на меня сверху с той самой полуухмылкой и провела большим пальцем по моим испачканным губам.

— Теперь да, — сказала она. — Кончай на нас.

Она взяла мой член рукой и принялась дрочить твёрдо, глядя мне в лицо. Ирен стала у меня за спиной и обняла меня сзади, прижимая мои сиськи к лопаткам, шепча мне на ухо, как хорошо я это сделал, какой я тугой, как хорошо отсосал ей. Я кончил в четыре рывка на руку Надии, с открытым ртом и закрытыми глазами, впервые за три года стоня без страха, что меня услышат.

Когда я открыл глаза, Надия слизала сперму с тыльной стороны своей руки, не переставая смотреть на меня.

— В следующий раз, — сказала она, — звони заранее.