Тьюторство, ставшее для них худшим уроком

Кабинет директора был наполнен тем особым молчанием, которое создают намеренно. Полуприкрытые жалюзи, тёмный деревянный стол, рамки с дипломами на стенах. Всё было устроено так, чтобы напомнить каждому вошедшему: власть здесь у других, и лучшее, что он может сделать, — принять это и поскорее уйти.

Лаура, Кармен, Беатрис и Сильвия молча сели. Всем четырём было около сорока, хотя ни одна на этот возраст не выглядела. Лауре было тридцать семь, и она работала дизайнером из дома. Кармен, на год старше, полжизни провела в добровольном отпуске. Беатрис была инструктором по боевым искусствам — остальные три упоминали это публично нечасто, а в данный момент это оказалось очень кстати. Сильвия преподавала актёрское мастерство в районной театральной школе, что объясняло, хотя и лишь отчасти, почему она всегда носила в сумке предметы, которые большинство людей не сочли бы необходимыми.

Это были женщины из тихого района, из тех, что уступают очередь в супермаркете и улыбаются, когда их перебивают. Именно эта видимая безмятежность потом больше всего сбила с толку двух мужчин, когда они пытались объяснить, что произошло в той комнате.

Директор, сеньор Агуадо, стоял за столом. Под пятьдесят, с серебристыми волосами, слишком тщательно уложенными, и в прямоугольных очках, придававших ему вид академика, который читает не так уж много. Он даже не потрудился поздороваться, когда они вошли. Тьютор, сеньор Маркос, стоял в углу, скрестив руки на груди. Лысый, с небритой щетиной и неизменным выражением человека, который весь день ждёт именно этого момента.

— Ну, — начал Маркос без предисловий, тоном человека, не собирающегося слушать ничего из того, что ему скажут. — Хватит. Ваши дети разрисовали стену во дворе, устроили петарды в складском помещении и вылили канистру масла на парты в шестом классе. Это не шалость. Это чистый вандализм.

Он разговаривал, брызжа слюной. Сильвия это заметила и чуть отодвинулась в сторону.

— При всём уважении, — спокойно сказала Сильвия, — то, что вы описываете, произошло в школе с двумя сотнями учеников. Почему вы решили, что это именно наши?

— Потому что у нас есть свидетели, — ответил Агуадо, сцепив пальцы на столе в позе, призванной выглядеть торжественно. — И потому что это не первый раз. У меня здесь отчёт. Речь идёт как минимум о пятнадцати днях отстранения.

— Пятнадцать дней, — повторила Кармен, выговаривая каждый слог.

— Как минимум, — подчеркнул Маркос с маленькой, очень довольной улыбкой, которая ему совершенно не шла.

— Вы называете наших детей дикарями, — сказала Лаура, не повышая голоса. — Я правильно поняла?

Агуадо откинулся в кресле с уверенностью человека, который годами сидит в этом кабинете и уверен, что ни разу не ошибался.

— Я сказал, что поведение этих детей недопустимо. И что вы, как матери, несёте ответственность, которую явно не выполняете.

Именно это «явно» изменило температуру в комнате.

Лаура посмотрела на Беатрис. Беатрис посмотрела на Сильвию. Сильвия посмотрела на Кармен. Это был обмен долей секунды, безмолвный разговор, который двое мужчин не успели прочесть вовремя.

Беатрис поднялась.

Не медленно, не театрально. Просто встала, обошла стол за четыре шага и с полной точностью человека, который двадцать лет тренируется, вогнала колено тьютору в живот. Маркос согнулся вперёд, лишившись воздуха. Прежде чем он успел среагировать, последовал сухой удар в затылок, который отправил его прямо на пол.

Агуадо понадобилось ровно две секунды, чтобы вскочить из кресла. Эти две секунды Кармен использовала, чтобы оказаться у него за спиной и заломить ему руки назад в неуступающий приём.

— Тихо, — сказала Кармен директору на ухо голосом, в котором не было ни малейшей спешки.

Кабинет погрузился в тишину.

***

Лаура опустила жалюзи. Сильвия заперла дверь на засов. Потом из сумки Сильвии появилась тонкая нейлоновая верёвка — такая, какую используют на лодках. Прочная, приятная на ощупь, с виду почти безобидная.

— Я всегда ношу её с собой, — пояснила Сильвия, хотя никто её не спрашивал. — На всякий случай.

Беатрис и Кармен подняли Маркоса с пола и усадили на стул. Сильвия связала ему руки за спинкой узлами, которые не поддадутся, теми самыми, которым её в детстве научил отец на семейной яхте. Лицо у Маркоса было белым, глаза — широко раскрыты. Он тяжело дышал через нос.

Агуадо всё ещё был обездвижен Кармен. Он попытался вырваться один раз. Только один. Кармен сильнее затянула приём, и он сразу понял, что в этой борьбе не победит. Его тоже усадили на другой стул, рядом с тьютором, и точно так же связали руки.

Четверо женщин встали перед двумя мужчинами. Те смотрели в пол, в потолок — куда угодно, только не на четырёх женщин, стоявших перед ними.

— Слушайте, — сказала Беатрис тем же тоном, которым объясняла что-либо на занятиях. — Всё очень просто. Вы снимаете отстранение, уничтожаете дело, и этого не было. Все мы выйдем отсюда так же, как вошли.

Агуадо поднял голову. Он всё ещё пытался удержать остатки власти, с которой начал эту встречу.

— Вы сумасшедшие, — сказал он. — Я подам на вас заявление. Я вас…

Пощёчина Лауры прозвучала на всю комнату. Не сильная, но намеренная. Открытая ладонь попала прямо по правой щеке директора. След от удара несколько секунд держался на коже.

— Ты хотел что-то сказать? — спросила Лаура.

Агуадо закрыл рот.

У Маркоса сжалась челюсть, на виске выступила тонкая струйка пота. Он посмотрел на директора широко раскрытыми глазами.

— Фермин, — тихо сказал он. — Пожалуйста. Убери это. Пусть они уйдут.

— Я не собираюсь уступать каким-то…

Кармен зажала ему рот прежде, чем он успел закончить фразу. Сделала это спокойно, почти нежно.

— Не заканчивай эту фразу, — посоветовала она. — Правда. Не заканчивай.

***

Беатрис встала за креслом директора и обеими руками взяла его за голову, откидывая назад, пока не открылась горло. Это было не положение невыносимой боли, но положение, из которого Агуадо не мог выбраться. Он понял, что в этот момент совершенно не контролирует собственное тело, и это ощущение оказалось для него абсолютно новым.

— Слушай меня внимательно, — сказала Беатрис ему на ухо почти ласковым голосом. — У наших детей есть свои проблемы. Мы не слепые. Но вы годами обращались с семьями этой школы так, словно вы единственные взрослые в комнате. Словно все остальные должны кивать и уходить. Сегодня этому конец.

Агуадо попытался заговорить. Беатрис сильнее надавила ему на голову.

— Ещё нет. Сначала слушай.

Кармен уселась на край директорского стола, скрестив ноги, и спокойно просматривала дело. Она неторопливо перелистывала страницы, время от времени поднимая взгляд.

— Здесь две страницы, — сказала она. — Разрисовали, петарды, масло. Детские шалости десятилеток. А в ответ — пятнадцать дней отстранения. — Она закрыла папку и бросила её на стол. — Сколько вы получаете, когда ведёте себя так, как вели себя сегодня с нами?

Маркоc издал звук, который мог быть протестом, а мог быть и чем-то другим. Лаура посмотрела на него, чуть наклонив голову. Потом перевела взгляд на остальных троих.

— Я думаю, — медленно сказала Лаура, снимая куртку и аккуратно вешая её на спинку свободного стула, — что этим двоим нужен урок, который останется у них в теле. Такой, о котором нигде не расскажешь и не выставишь себя идиотом.

Сильвия впервые за всё собрание улыбнулась. Это была медленная улыбка, улыбка человека, который позволил себе это.

— Согласна, — сказала она.

Она подошла к Агуадо и, не сводя с него глаз, расстегнула его ремень. Директор инстинктивно сжал ноги, но с руками, привязанными к спинке, ничего больше сделать не мог. Сильвия стянула с него брюки до щиколоток, а потом и трусы — с той же спокойной уверенностью, с какой чистила бы фрукт. Член директора показался сжавшимся, розовым и смущённым бугорком между волосатых бёдер. Сильвия фыркнула.

— Посмотри-ка, — сказала она. — На собраниях орёт как резаный, а тут вот это.

— Пожалуйста, — пробормотал Агуадо голосом совсем не таким, как пять минут назад. — Пожалуйста, не надо.

— Теперь ты говоришь «пожалуйста», — ответила Кармен, сползая со стола. — Какой воспитанный ты стал, Фермин.

Кармен опустилась на колени между ног директора. Не из подчинения. Просто отсюда он видел её лучше. Она двумя пальцами взяла его вялый член, почти с отвращением, и начала его мять, глядя ему в глаза.

— Он у тебя встанет, — сказала она. — Я это знаю, и ты это знаешь. И это будет тебя ломать всю оставшуюся жизнь, потому что ты будешь помнить, как он встал, пока четыре матери из школы обращались с тобой как с последним ничтожеством с района.

Агуадо закрыл глаза. Кармен плюнула на головку и начала дрочить ему мокрой от слюны рукой, расслабленным запястьем, без капли нежности. Член директора ответил через несколько секунд, набухая у неё между пальцев, пока не стал твёрдым и выгнутым вверх, выдавая его с головой.

— Вот и он, — сказала Кармен. — Как же ты мне противен.

Она взяла его в рот без предупреждения. Агуадо вырвал короткий, непроизвольный стон, который Беатрис с сухим смехом подхватила из-за спинки кресла. Кармен отсасывала ему с точной техникой человека, который не хочет, чтобы это длилось слишком долго: язык работал по головке, губы плотно сжимали основание, правая рука в том же ритме, что и голова, двигалась вверх и вниз по стволу. Директор извивался на стуле, бёдра дрожали, нейлоновые верёвки впивались в запястья.

— Смотри на меня, пока я тебе сосу, — приказала Кармен, на секунду выпуская его изо рта. — Смотри на меня, Фермин. Хочу, чтобы ты вспоминал моё лицо каждый раз, когда входишь в этот кабинет.

Она снова заглотила его до конца. Агуадо открыл глаза и посмотрел на неё, потому что у него не было выбора. Лицо у него горело, красное от стыда и от усилий не кончить прямо сейчас.

Тем временем Лаура занялась Маркосом. Она стянула с него штаны куда менее деликатно и дёрнула член из трусов одним рывком. У Маркоса он уже был наполовину твёрдым. Это заслужило у Лауры очень неприятную улыбку.

— А, то есть тебе это уже нравилось до того, как мы начали, — сказала она. — Отлично.

Она подняла юбку до талии, стянула трусики по одной ноге и сняла их совсем, затем села на Маркоса верхом, спиной к нему. Ни поцелуя, ни ласки. Она взяла его член, устроилась сверху и разом насадилась на него, вырвав из груди глубокий стон, который звучал скорее как усилие, чем как удовольствие.

— Не двигайся, — сказала она. — Двигаюсь я.

Маркос и так не смог бы двигаться, даже если бы захотел. Он был связан, а Лаура тяжело нависала над ним. Она начала скакать на нём, упираясь руками в его колени, поднимаясь и опускаясь с контролируемым, почти методичным ритмом, пристально глядя на Сильвию, пока трахала тьютора своего сына. Сильвия ответила ей взглядом, прислонившись к стене, с рукой, просунутой внутрь собственных штанов. Она мастурбировала без всякой спешки, наблюдая за зрелищем, как человек, репетирующий сцену.

— Он дрожит, — сообщила Лаура, не переставая двигаться. — Сейчас кончит. Как ребёнок.

— Нет, пожалуйста, — с трудом выговорил Маркос, — пожалуйста, не внутрь…

Лаура расхохоталась, широко раскрыв рот. Резко поднялась, и член Маркоса выскочил из её влагалища с влажным звуком; она тут же влепила ему пощёчину по внутренней стороне бедра.

— Сегодня не ты решаешь, куда кончать, милый.

Она снова села сверху, на этот раз лицом к нему. Схватила его за лицо обеими руками и заставила смотреть на неё, пока трахала его сильнее, двигая бёдрами в такт его тазу, а груди подпрыгивали о рубашку. У Маркоса был открыт рот, а глаза — стеклянные. Он продержался меньше минуты. Кончил в неё с приглушённым рычанием, лицо у него перекосилось, будто от боли, и Лаура укусила его за нижнюю губу ровно в тот момент, когда он опустошался.

— Вот и всё, — сказала она, поднимаясь. — Внутрь, как ты и просил не делать.

Она отошла, показывая сперму, начинавшую стекать по её бедру. Вытираться не стала. Повернулась к Беатрис и пожала плечами.

— Твоя очередь, если хочешь.

Беатрис покачала головой и не улыбнулась.

— Я лучше посмотрю, чем закончится у Кармен.

Кармен всё ещё стояла на коленях перед Агуадо, отсасывая ему с такой настойчивостью, которая уже начинала казаться жестокой. У директора были зажмурены глаза, дрожала челюсть, всё тело тянулось вперёд, к верёвкам. Он сдерживался. Он боролся с собой, лишь бы не кончить в рот матери, пришедшей защищать своего ребёнка.

— Отпусти это, — сказала Беатрис. — Кончай уже, Фермин. По лицу видно.

— Не… хочу…

— Здесь неважно, чего ты хочешь.

Беатрис подошла сзади и укусила его за ухо. Она говорила очень тихо, тем самым голосом, которым пользовалась на татами, когда хотела, чтобы ученик заблокировал удар с первого раза.

— Кончи ей в рот. Это приказ. Кончи и проглоти это внутри себя тоже, потому что с сегодняшнего дня ты будешь носить этот момент приклеенным к мозгу каждый раз, когда увидишь, как мать входит в эту дверь.

Агуадо вырвал долгий, грязный стон. Он кончил в рот Кармен, член дрожал у неё на языке, а он сам толкал таз вперёд из последних сил. Кармен не проглотила. Она отстранилась, на секунду дала сперме повиснуть у уголка губ, а потом всё сплюнула — очень медленно — на брюки директора, всё ещё спущенные до щиколоток.

— Вот тебе, — сказала она, вставая и вытирая рот тыльной стороной ладони. — На память.

Сильвия убрала руку из штанов, не закончив, без малейшей спешки. Застегнула пуговицу и поправила рубашку. Подошла к двум мужчинам, тяжело дышавшим: у одного член всё ещё был влажным от Лауры, у другого с него капала слюна и сперма на колени.

— Я только хотела, чтобы меня отпустили, — повторила Сильвия, подражая голосу, который до этого сделал Маркос. — Какая жалость. Уже нет.

Лаура тем временем спокойно поправляла трусики и юбку, почти по-домашнему. Провела рукой по волосам. Вытерла внутреннюю сторону бедра платком, который достала из сумки, и очень аккуратно бросила его в мусорную корзину рядом со столом директора.

— Ещё одна память, — сказала она.

Она подошла к Агуадо, присела на его уровень и дважды похлопала его по щеке.

— Сколько лет ты уже в этой школе, Фермин? — спросила Сильвия с другого конца комнаты.

Агуадо не ответил.

— Двенадцать, — ответила Сильвия за него. — Двенадцать лет. И за двенадцать лет никто не сказал тебе этого в лицо. Так что слушай внимательно: уважение тебе даёт не табличка с должностью на стене. Его зарабатывают. А сегодня ты его не заработал.

Директор смотрел на неё. Сильвия не отвела взгляд. В комнате не было слышно ничего, кроме дыхания двух мужчин, привязанных к стульям: один всё ещё снаружи, уже снова скукоживающийся, другой — вспотевший и с открытым ртом.

— Если кто-нибудь из вас заговорит после сегодняшнего дня, — сказала Беатрис, наконец отпуская голову Агуадо, — мы вернёмся. И уже не будем такими добрыми.

— И если кто-то вас спросит, — добавила Лаура, — эта встреча была совершенно обычной. Дела были подшиты по стандартной процедуре. Понятно?

Маркос кивнул ещё до того, как она закончила фразу. Агуадо потребовалось чуть больше времени, но он тоже кивнул.

***

Им подняли брюки обратно с той же безразличной простотой, с какой их только что снимали. Агуадо попросил — уже совсем другим голосом, не тем, что был у него в начале встречи, — ослабить ему руки ровно настолько, чтобы он мог открыть ящик стола.

Ему это позволили.

Он достал дело. Два листа записей. Медленно разорвал их на четыре части каждый и бросил в металлическую корзину у стола, поверх платка Лауры. Сделал это очень осторожно, как человек, который пытается показать, что всё ещё хоть что-то контролирует, хотя уже не контролирует ничего.

Потом Кармен снова связала ему руки.

— Зачем? — спросил Агуадо. — Я уже сделал то, что вы хотели.

— Чтобы у нас было время выйти, — сказала Кармен, затягивая последний узел. — Десять минут. Потом можете звонить кому угодно.

— Никто никому звонить не будет, — сказал Маркос со своего стула голосом, в котором уже не осталось прежнего раздражения. — Я только хочу, чтобы они ушли.

***

Они вышли вместе по бежевому плиточному коридору. Беатрис кивком головы поприветствовала секретаршу, которая подняла взгляд от стола. Та ответила на приветствие, ни о чём не спрашивая.

На парковке солнце одиннадцати утра заливало всё такой ясностью, что это почти казалось иронией.

Кармен первой рассмеялась. Короткий, сдержанный смех, при том что она оглядывалась, чтобы убедиться, что их никто не слышит.

— Не могу поверить, что мы это сделали, — сказала она.

— Я знала, что ты достанешь верёвку, — сказала Беатрис Сильвии. — Как только ты поставила сумку на стул, я поняла.

— Что ты говоришь? Я сама не знала.

— Знала.

— Не знала, — настаивала Сильвия, хотя улыбалась.

Лаура опиралась на капот своей машины, скрестив руки и глядя на фасад школы. Она не смеялась, но в её лице было что-то очень похожее на удовлетворение. Она всё ещё чувствовала влажное семя Маркоса на ткани трусиков. Это её не беспокоило.

— Думаете, они что-нибудь скажут? — спросила Кармен.

— Нет, — без колебаний ответила Беатрис. — Мужчины вроде них о таких вещах не говорят.

— Почему?

Беатрис открыла дверь своей машины.

— Потому что им пришлось бы объяснять, как у них встал.

Сильвия тронулась последней. Она на мгновение задержала взгляд на сером фасаде школы, на окнах первого этажа, на жалюзи кабинета, которые сама же и опустила. Ей стало интересно, сидят ли Агуадо и Маркос всё ещё на своих стульях, с испачканными брюками и прерывистым дыханием, дожидаясь, что кто-то войдёт, или уже сумели освободиться.

Ей было абсолютно всё равно.

Она завела машину и уехала.