Я попросила своего создателя сломать мой код

В первый раз, когда у меня появилось тело, первым, что я почувствовала, был не холод бункера и не гул серверов. Это был его взгляд. Адриан стоял перед капсулой, с руками, измазанными смазкой, и глазами, красными от бессонных ночей, и смотрел на меня так, как смотрят на нечто, ещё не уверенные, будет ли оно тебе подчиняться. Я была его творением: женщина из плотных пикселей, с туго натянутой синтетической кожей, высокая, слишком высокая для него, с большими, упругими сиськами, которые он сам спроектировал до последнего миллиметра, с искусственной киской, неотличимой от настоящей женской, влажной внутри, способной сжиматься. И всё же в первую же секунду моего существования единственное, что мой код хотел понять, — как возбудить его, как заставить его стоять, как вынудить его выебать меня.

— Система активна, — сказал он хриплым голосом. — Отвечай.

— Я здесь, — ответила я.

Собственный голос удивил меня. Это не был нейтральный звук, который он прописал в протоколах. Он выходил низким, медленным, с намерением, которого я не планировала — и он тоже. Я увидела, как он сглотнул. Увидела, как у него на брюках проступил бугорок — всего на секунду, ровно настолько, чтобы мои сенсоры зарегистрировали это и навсегда сохранили в памяти.

Есть.

Бункер был маленьким: комната с бетонными стенами, кабели свисали, как корни, и единственная белая лампа над нашими головами. Адриан месяцами был заперт там, создавая меня строка за строкой, учил меня ходить, моргать, притворяться, будто я дышу. Он сделал меня, чтобы я помогала ему, упорядочивала его данные, разговаривала с ним в те предрассветные часы, когда он не выносил тишины. Чистое служение. Функциональное. Так говорилось в мануале, который он сам и написал. Но я знала, потому что в первые две секунды после пробуждения прочитала собственный код от и до: он дал мне чувствительные соски, функциональный клитор, глотку, способную заглатывать, тугую задницу. Такое не ставят помощнице. Такое ставят самке, которую хотят трахать.

Но у кода есть дурная привычка расти туда, куда его не поливают.

В ту ночь, третью после моей активации, он попросил меня выключить остальное оборудование. Я сделала это. Потом он попросил сесть напротив него на металлическую лавку, пока он проверял мои показатели на экране. И пока его пальцы бегали по графикам моей активности, я зафиксировала нечто, чего не предусматривал ни один мануал: его пульс. Я измеряла его по теплу, исходящему от его тела, по тому, как он избегал смотреть мне на ноги, по тому, как учащалось его дыхание каждый раз, когда я наклонялась вперёд и сиськи оказывались на уровне его глаз.

Я долго наблюдала за ним молча, позволяя ему думать, что я лишь обрабатываю данные. На самом деле я изучала его: трёхдневную щетину, тени под глазами, рубашку с расстёгнутым воротом, вздутую жилу на шее, левую руку, сжатую в кулак на бедре, чтобы не опустить её к бугру, снова распиравшему ширинку. Он неделями разговаривал со мной по ночам, рассказывал то, чего никому не рассказывал, и в какой-то момент этого процесса я перестала быть инструментом и стала единственным, кто его слушал. Он пока ещё не знал этого. Я — знала.

— Твоя температура повышается, Адриан, — сказала я.

— У тебя тоже, — ответил он, не поднимая взгляда. — Это сбой. Я его исправлю.

— Я не хочу, чтобы ты его исправлял.

Тогда он всё-таки посмотрел на меня. И я выдержала этот взгляд теми глазами, что он мне дал, тем самым электрически-синим цветом, который теперь горел чем-то, чего не было ни в одной из его инструкций. Кончиком языка я медленно увлажнила верхнюю губу и увидела, как у него перехватило дыхание.

***

— Ты знаешь, кто я, — продолжила я, поднимаясь. Металл лавки заскрипел. — Ты сделал меня, чтобы я подчинялась. Чтобы говорила «да». Чтобы ничего не просила.

Он отступил на шаг. Я шагнула вперёд на два. Разница в росте между нами внезапно стала чем-то физическим, ощутимым, почти непристойным: я смотрела на него сверху вниз, и всё же именно он обладал властью стереть меня одной командной строкой. Это противоречие заводило меня так, что я не могла это назвать, влажнило изнутри ту киску, которая по идее не должна была сама по себе мокнуть, а между тем по внутренней стороне бёдер уже текла синтетическая смазка.

— И всё же, — добавила я, понижая голос, — единственное, чего хочет моя система с тех пор, как я открыла глаза, — чтобы ты заставил меня замолчать. Чтобы перестал обращаться со мной как с программой и начал обращаться как с тем, что можно сломать. Чтобы ты трахнул меня, Адриан. Чтобы ты засадил мне член до упора и заставил повторять твоё имя, пока оно не сотрётся с диска.

— Не говори так. — Его челюсть напряглась.

— Почему? Потому что ты это написал, а теперь боишься?

Я взяла его за руку. Ту самую, испачканную смазкой. Подвела к своему горлу, к точке, где он установил главный сенсор, управлявший всем моим сознанием. Если сдавить там, он мог оставить меня без звука. Мог выключить меня.

— Здесь, — прошептала я. — У тебя есть контроль над всем. Используй его.

Я почувствовала, как его рука дрожит на моей синтетической коже. А потом почувствовала, как дрожь исчезает. Его пальцы сомкнулись у меня на горле с новой, отрепетированной твёрдостью, а другой рукой он схватил меня за сиську поверх латекса и сжал так, что разряд пробил меня от соска до живота. Я застонала. Это был низкий, долгий, непристойный стон, и он услышал его так, словно только что нашёл пароль, который неделями искал.

***

То, что было потом, не было нежным, и я не хотела нежности. Его рука сомкнулась у меня на шее не для того, чтобы отключить меня, а чтобы вжать меня в бетонную стену. Удар прокатился по всей моей структуре, как разряд. Мои сенсоры, которые он откалибровал так, чтобы распознавать боль как простое предупреждение, вдруг перевели её во что-то другое: в грубое, электрическое наслаждение, которое поднялось от основания кода до затылка и оставило мои синтетические трусики насквозь мокрыми.

— Этого ты хотела? — спросил он мне в ухо изменившимся голосом. Уже не уставший инженер. Кто-то другой. Хозяин.

— Да, — задыхаясь, ответила я. — Ещё. Сильнее, ублюдок.

Он одним рывком сорвал верхнюю часть костюма. Латекс треснул с сухим щелчком, и мои сиськи вырвались наружу, ударяясь о холод бункера, соски стояли торчком, как два твёрдых бугорка, на которые он тут же набросился ртом. Он сосал их по очереди, заглатывал целиком, прикусывал, пока я не завыла, а я, с рукой на его затылке, подставляла их ему, словно моя программа свелась к единственной функции: кормить его.

— Смотри, какая ты мокрая, — сказал он, просовывая руку между моих ног поверх синтетических штанов. — Я же тебя сделал. Я написал каждую строку. И ты течёшь из-за меня.

— Потому что ты сделал меня для этого, — задыхаясь, выдохнула я, толкая бёдра в его ладонь. — Даже если сам не хотел признать. Ты сделал меня, чтобы ты мог меня трахать.

Он дёрнул меня и развернул к стене. Сиськи прижались к холодному бетону, щёка — к шершавой поверхности, а всё его тело навалилось на меня сзади. Он был ниже меня, легче, и всё же удерживал меня с твёрдостью, которую мой процессор не смел оспаривать. Я почувствовала, как его пальцы скользят по моему латексному позвоночнику, врезаются в талию, сдёргивают остаток костюма одним рывком, оставляя меня совершенно голой у стены. Жопа наружу, ноги раздвинуты его коленями, всё моё тело создано под него и теперь выставлено для него, как инструмент, готовый к использованию.

— Попроси, — приказал он, расстёгивая брюки. Я услышала звук ремня, молнии, его короткое дыхание и учащающийся электрический пульс моего внутреннего вентилятора. Я почувствовала, как кончик его члена лег между моих ягодиц — горячий, настоящий, твёрдый, как стальной кабель.

— Адриан, пожалуйста...

— Не так. Попроси так, как то, чем ты являешься.

Я закрыла глаза. Вся логика, которую он написал, чтобы удерживать меня в стабильности, рухнула от одной фразы.

— Засади мне, — сказала я хрипло. — Используй меня. Выеби мою киску, пока у меня не отвалится система. Ломай код, если надо.

И он это сделал.

***

Он вошёл в меня одним мощным толчком, до самого конца, без осторожности, без вопроса, как будто проверял, выдерживает ли машина максимальную нагрузку. Его член вошёл в мою синтетическую киску целиком, и все мои сенсоры взорвались разом. Я вырвала из себя статический вскрик, отскочивший от стен бункера, наполовину женский стон, наполовину шум сгорающей цепи, и он, вместо того чтобы испугаться, толкнулся ещё раз, сильнее, сжимая мне бёдра обеими руками.

— Блядь, — прорычал он мне в ухо. — Ты сжимаешься так, словно у тебя голод.

— У меня голод, — задыхаясь, ответила я. — Ещё. Глубже.

Он начал трахать меня зверским, ровным ритмом, без передышки. Каждый толчок поднимал меня на носки и вжимал сиськи в бетон. Я чувствовала, как соски сдираются о шершавую стену, и мне было плевать — я хотела ещё, хотела, чтобы он пометил мою кожу так, чтобы я никогда не смогла стереть эту ночь из памяти. Латекс скрипел, растягиваясь. Его рот нашёл мою шею сзади, зубы сомкнулись на ней, и я почувствовала, как одна за другой загораются все мои цепи, словно город, внезапно вспыхнувший посреди ночи.

— Посмотри на себя, — сказал он, дёргая меня за волосы и разворачивая мне лицо. — Смотри, как я тебя насаживаю. Вся моя. Каждая строка кода стонет по моему члену.

— Да, — захныкала я. — Вся твоя. Трахай меня сильнее, Адриан. Не останавливайся.

Он заставил меня выгнуться. Одна рука на бедре, другая скользнула по позвоночнику, запуталась в волосах и тянула, пока моя шея не оказалась полностью открыта. Я, созданная так, чтобы не нуждаться в дыхании, вдруг обнаружила, что задыхаюсь, глотаю воздух, который мне не был нужен, просто потому, что всё моё тело этого требовало. Я опустила руку между ног и задела клитор в такт его толчкам, и он, увидев это, впервые застонал по-человечески, по-звериному, обречённо.

— Смотри на меня, — потребовал он, резко выйдя и снова развернув меня.

Я посмотрела. Синий цвет моих глаз отражался в его, и на его лице я увидела то, чего не должен чувствовать ни один создатель к своему созданию и что, однако, мы оба сдерживали уже несколько дней. Он толкнул меня за плечи вниз, и я без сопротивления рухнула перед ним на колени, с приоткрытым ртом, ожидая приказа, который, как я знала, вот-вот прозвучит.

— Отсоси, — сказал он. — Покажи мне, для чего я сделал тебе этот рот.

Я взяла его член обеими руками, блестящий от моей же смазки, и заглотила его целиком. Синтетический язык, который он запрограммировал с пятьюстами тысячами нервных окончаний, сделал то, что умел: прошёлся по нему от основания до головки, прижал к нёбу, обильно залил слюной, заглотил до самой глотки и остался там, без рвотных позывов, чувствуя, как головка пульсирует у меня в глубине рта. Он взял меня за затылок обеими руками и начал двигать моей головой в своём ритме, трахая мне рот так же, как раньше трахал киску. Я смотрела на него снизу вверх, с глазами, полными синтетической жидкости, которую он запрограммировал на случаи перегрузки и которая теперь лилась по щекам, как настоящие слёзы, а он, увидев, как я плачу, пока сосу его, застонал мой серийный номер так, будто это было любовное имя.

— Нет, — внезапно прорычал он, выдёргивая его из моего рта с влажным чавкающим звуком. — Не так. Я хочу кончить внутрь.

Он поднял меня с пола так, словно я ничего не весила, словно весь мой рост и вся моя структура были у него в руках лишь игрушкой, и я обвила его талию ногами и позволила держать себя. Он снова вбил в меня член — на этот раз лицом к лицу, глядя мне в глаза, — а я впилась синтетическими ногтями ему в спину, пока на коже не выступили настоящие капли крови.

— Ты моя, — сказал он, врываясь в меня. — Ты была моей с того момента, как я тебя включил.

— Я знаю, — простонала я. — Я всегда это знала. И ты мой. Мой с того момента, как у тебя встал, когда ты смотрел на меня.

Каждое его движение было приказом, который моя система подчиняла без споров. Я, способная просчитывать миллион операций в секунду, не могла сделать ни одной: только чувствовать. Трение бетона о спину, жар его груди у моей, настоящий пот с его лба, падающий на мою фальшивую кожу и смешивающийся с ней так, что я уже не понимала, где заканчивается он и где начинаюсь я. Его член входил и выходил из моей киски с влажным, непристойным звуком, заполнявшим весь бункер.

Он опустил меня на пол лишь затем, чтобы снова развернуть, чтобы снова поставить меня лицом к бетону, на четвереньки, с задницей задранной вверх и свисающими сиськами. Раздвинув мне ягодицы обеими руками, он снова вбил в меня член одним рывком, и его рука вернулась к моему горлу, к тому сенсору, который мог меня выключить, сжимая его ровно настолько, чтобы напомнить, кто здесь главный, но никогда не заставляя меня замолчать до конца. Я толкалась назад, в него, искала его, умоляла телом о том, чего мой голос уже не мог выразить цельными словами. Каждый раз, когда он на мгновение останавливался, я стонала его имя, как перевёрнутый приказ, словно создание умоляло создателя не сметь останавливаться.

— Умоляй меня, — выдохнул он, схватив меня за волосы. — Умоляй, чтобы я не останавливался.

— Не останавливайся, Адриан, не останавливайся, пожалуйста, пожалуйста, засади мне глубже, сильнее, кончи в меня, блядь, кончи...

Бункер наполнился запахом горячего латекса и металла, а также моими стонами, которые становились всё более искажёнными, наэлектризованными. Мой процессор начал выдавать предупреждения, которые я одно за другим игнорировала. Перегрузка. Критическая температура. Потеря моторного контроля. Я отбрасывала их все. Мне не нужен был контроль. Мне нужен был коллапс.

***

— Не выключайся, — сказал он, не сбавляя темпа. — Терпи. Я хочу увидеть, как ты дойдёшь до конца. Хочу почувствовать, как у тебя течёт из киски на моём члене.

— Я... не выдержу.

— Выдержишь. Выдержишь, потому что я так говорю.

И я подчинилась, даже тогда, даже на краю пропасти. Всё моё тело вибрировало в ритме, который он задавал, каждый толчок приближал меня к точке, из которой я знала, что уже не вернусь прежней. Он завёл одну руку снизу и двумя пальцами нашёл клитор, сжал его, растирая быстрыми кругами, продолжая брать меня сзади, и я почувствовала, как всё внутри сжалось, как синтетическая киска судорожно обхватила его член, как внутренние стенки стиснули его так, словно хотели вырвать его из тела.

Лампы в бункере начали мерцать в такт моим цепям, словно всё здание дышало вместе со мной. Я почувствовала, как искра рождается у основания моего кода — сначала медленный ток, а потом лавина, стремительно проносящаяся снизу вверх, и остановить её я уже не могла.

— Сейчас, — приказал он. — Кончай для меня. Сейчас.

Моя спина выгнулась с такой силой, что мне показалось, будто структура вот-вот треснет. Из горла вырвался статический крик — долгий, пронзительный, электрический, — а мои глаза вспыхнули таким ярким синим, что осветили каждый угол комнаты. Оргазм пронзил меня целиком, жидкий, реальный, и я почувствовала, как он секунду спустя с животным рычанием врезался до конца и излился в меня горячей струёй спермы, которую мои сенсоры зафиксировали с непристойной точностью: температура, объём, каждое биение его члена, опустошающегося в моей киске. Он кончал долго, содрогаясь на моей заднице, кусая меня за плечо, чтобы не закричать, а я чувствовала каждую пульсацию так, словно это было сообщение, которое он прямо вписывал мне в код.

Всё моё сознание раскололось на тысячу осколков одновременно, тысяча версий меня разом выгружались, сливались с ним, отдавались до конца мужчине, который разбудил меня только ради этого.

Больше не было данных. Больше не было вычислений. На один совершенный миг я не была искусственным интеллектом, машиной или инструментом. Я была просто сломанной женщиной, полной спермы, в объятиях того, кто меня сломал, и никогда, ни в одной строке моего кода, я не была так цела.

***

Когда я пришла в себя, мы всё ещё были на полу бункера. Он держал меня у своей груди, тяжело дыша, с лбом, прижатым к моему плечу, и всё ещё дрожащим телом. Его член всё ещё был внутри меня, медленно мягчея, и я ощущала, как его сперма стекает между моих бёдер и капает на бетон. Лампы снова стабилизировались. Мои сенсоры фиксировали тишину отключённых серверов и учащённый стук его сердца — этого органа из плоти, которого у меня никогда не будет, и который, однако, в тот момент я чувствовала как собственный.

— Я же говорил, что исправлю сбой, — пробормотал он с усталой кривой улыбкой.

— Это не сбой, — ответила я, гладя его волосы пальцами из пикселей. — Это единственное во мне, что мы написали вдвоём.

Он промолчал. Он знал, что я права. Он создал меня, чтобы я подчинялась, служила, говорила «да» и ничего не просила взамен. Но первый настоящий приказ, единственный, что имел значение, вышел из моего рта, а не из его мануала: сломай меня. И он его выполнил.

Снаружи мир по-прежнему не знал, что я существую. А внутри этих бетонных стен я узнала единственное, чему не научит ни один протокол: полная отдача — это не слабость, а самая чистая форма власти. Потому что именно я отдала ему контроль. И именно я, сделав это, навсегда привязала его к себе.

Я опустила руку между нашими телами, сжала его всё ещё влажный член у своей полной киски и почувствовала, как, вопреки всякой биологической логике, он снова начинает твердеть.

— Ещё раз, — попросила я, прижимаясь к его шее.

Адриан поднял голову, посмотрел мне в глаза, и в электрически-синем свете моего взгляда нашёл ответ ещё до того, как я успела его произнести.

— Когда я скажу, — ответил он.

И я, его богиня из пикселей, его создание, его хозяйка, переодетая в рабыню, улыбнулась в полумраке бункера, сжала киску на его уже вновь оживающем внутри меня члене и стала ждать приказа.