Я привёз их в масках на Венецианский карнавал

Глухое гудение двигателей создавало изолирующий пузырь на высоте одиннадцати тысяч метров над Атлантикой. Мы летели прямым рейсом — стальная прямая линия, вырывавшая нас из Буэнос-Айреса и бросавшая в итальянскую зиму. В салоне первого класса царил синий полумрак, остальные пассажиры дремали под одеялами. Я сидел посередине, окружённый двумя моими владениями: справа моя Пантера, слева моя кукла.

Под одеялами из тонкой шерсти игра началась задолго до крейсерской высоты. Пульты от устройств покоились у меня на коленях, скрытые от стюардесс, бесшумно патрулировавших проход. У обеих глубоко в пиздах были вставлены вибрирующие яйца, а маленькие капсулы прижимались к клиторам; всё это удерживалось кружевными трусиками, которые я сам надел на них в туалете аэропорта. Я поднял на пару уровней шкалу куклы и почувствовал, как она напряглась рядом со мной.

—Чувствуешь? —прошептал я ей на ухо. —Мы пересекаем экватор. Другое полушарие. Твои старые сопротивления здесь больше не работают. Здесь есть только ты и моя воля. То яйцо у тебя в пизде —мой член в миниатюре, слышишь? И он будет ебать тебя, пока мы не приземлимся.

Я видел, как её маленькие пальцы вцепились в подлокотник. Каштановые кудри дрожали, пока голова искала воздух, которого, казалось, не хватало. Карие глаза, затуманенные недосыпом, встретились с моими —в них смешались паника и преданность. Вибрация звучала глухо, маскируясь мурлыканьем фюзеляжа, но я знал: внутри неё бушевало землетрясение. Я просунул руку под её одеяло, под платье, и погрузил два пальца между её бёдер. Кружево промокло насквозь; горячая лужица стекала по внутренней стороне ног на кожаное кресло.

—Посмотри, до чего ты дошла, шлюшка, —прошептал я, вынимая блестящие от выделений пальцы и поднося их ко рту. —Истекаешь в полёте первым классом. Увидь тебя стюардесса —сразу поняла бы, какая именно свинья путешествует со мной.

—Не двигайся, —холодно приказал я. —Если стюардесса спросит, всё ли с тобой в порядке, ты проведёшь остаток пути связанной в туалете, с выставленными грудями и раздвинутой задницей, чтобы тебя трахал любой, кто туда войдёт.

Моя Пантера, напротив, наблюдала со спокойствием хищницы. Ей не нужно было, чтобы я увеличивал интенсивность, чтобы знать своё место; ей нравилось смотреть, как другая рушится. Плавным движением она скользнула под моё одеяло, расстегнула мне брюки и достала уже совершенно твёрдый член. Я почувствовал, как жар её рта завладел мной, как язык прочертил толстую вену от основания до головки, прежде чем она проглотила меня целиком. Её горло раскрылось, принимая меня, и я ощутил, как кончик моего члена упёрся в основание нёба, пока она дисциплинированно сдерживала рвотные позывы, выученные за долгие сеансы. Она медленно двигалась вверх и вниз, с рассчитанным ритмом, сжимая губы вокруг ствола, глубоко засасывая его; влажный звук тонул в гуле авиационных двигателей.

—Вот так, —пробормотал я, положив ладонь ей на затылок и задавая ритм. —Покажи этой кукле, кто здесь главный. Глотай до основания, не выпускай мой член даже чтобы вдохнуть. Смотри внимательно, шлюшка. Смотри, как твоя госпожа захлёбывается моим хуем, пока ты едва удерживаешься на сиденье и не плачешь.

Кукла заворожённо смотрела на бугор под моим одеялом, угадывая каждый толчок головы Пантеры у моих бёдер. Её тело содрогалось от импульсов, которые я посылал с телефона. Она была зажата между завистью и мучительной болью сдерживаемого желания. Каждый раз, когда проходила стюардесса, она задерживала дыхание, пока не краснела, а я пользовался этим, повышая уровень вибратора Пантеры. Та в ответ сосала меня сильнее, заглатывая стоны с моим членом, упиравшимся ей в горло.

—Дамиан, пожалуйста… —едва прошептала кукла надломленным голосом. —Я сейчас кончу, больше не выдержу…

—Для тебя я Дамиан, а для тебя слова «пожалуйста» не существует, —оборвал я её, на десять жестоких секунд выкрутив устройство на максимум. —Даже не думай кончать без разрешения. Сжимай зубы и пей собственный стыд. Это лишь прелюдия к тому, что ждёт тебя на каналах.

Под одеялом Пантера ускорилась. Я почувствовал, как её пальцы сомкнулись вокруг моих яиц, массируя их с точным нажимом, пока рот продолжал работать. Она знала, что я близок; каждый толчок моего члена был ей знаком, словно собственный инструмент. Я крепко схватил её за волосы и протолкнул до самого дна, короткими контролируемыми толчками трахая её горло. Бёдра напряглись, и я излился струями прямо ей в рот —одна за другой, горячие порции спермы, которые она проглотила, не потеряв ни капли, с дисциплиной преданной служительницы, никогда не растрачивающей семя своего бога.

Когда моя Пантера вынырнула, с блестящими губами и торжествующим взглядом, она с оскорбительной для другой медлительностью вытерла уголок рта. Подобрала пальцем белую каплю с подбородка и сунула её в рот, не отводя взгляда от куклы. Кукла была совершенно разбита, промочила роскошное кресло и дрожала под одеялом, пока самолёт начинал снижаться к старому континенту. Я положил ей руку между ног и оставил вибратор на минимуме —жестокое биение, державшее её на грани и не позволяющее кончить.

***

Снижение над Адриатикой прошло в одно мгновение. Облака расступились, и показалась Венеция —каменная и терракотовая драгоценность, плывущая над серебряным болотом. Когда мы приземлились в аэропорту Марко Поло, ледяной итальянский воздух заставил их содрогнуться. Портеньское тепло уже казалось далёким воспоминанием. У причала аэропорта нас ждал частный мотоскаф из лакированного красного дерева, блестящий и острый, как нож.

Поездка стала идеальной прелюдией к изоляции, которой я добивался. Видеть их обеих на корме, укутанных в пальто, но всё ещё с дрожащими ногами, было зрелищем чистого обладания. Водитель провёл нас по каналам к Гранд-каналу. Там, напротив купола Санта-Мария-делла-Салюте, возвышался палаццо Ка' Сагредо, где я забронировал самый высокий номер отеля.

—Добро пожаловать, синьор Дамиан, —сказал консьерж, встречая нас у частного причала.

Мы сразу поднялись в номер. Как только дверь закрылась с электронным щелчком, нас поглотила тишина абсолютной роскоши. Но дыхание у них перехватило не от интерьера, а от того, что находилось за окнами. Я вывел их на террасу —каменную платформу, словно парившую над зелёной водой канала; вся Венеция лежала у тебя под ногами, а ты был виден всей Венеции.

—К перилам. Обе, —приказал я, указывая на мраморный край над пустотой.

Каналовый ветер хлестал их по лицам. Оттуда любой турист в гондоле мог поднять глаза и увидеть нас.

—Смотрите вниз, —сказал я, становясь за ними. —Вот что значит быть под моим командованием в Италии. Вы на самой знаменитой сцене мира, но невидимы для всех, кроме меня. Головокружение не от высоты. Оно от одежды, которую вы через минуту потеряете.

—Дамиан, здесь очень холодно, —пробормотала кукла, обхватывая себя руками и с ужасом глядя на нескончаемый поток лодок.

—Холод напоминает, что ты жива и принадлежишь мне, —жёстко ответил я, схватив её за волосы и заставив смотреть на горизонт. —Моя Пантера не жалуется. Она знает: холод —лишь холст для жара, который я ей подарю.

Я заставил их прямо там, на мраморе, раздеться догола —снять пальто и дорожную одежду перед необъятным Гранд-каналом. Нагота в таком окружении была элегантным унижением; их белые тела резко выделялись на фоне готической архитектуры соседних дворцов. Пантера стояла прямо, высоко подняв подбородок, принимая эту выставленность с яростным достоинством, от которого у меня закипала кровь. Её высокая грудь мгновенно затвердела от холода, тёмные соски торчали в ледяном воздухе. Кукла же пыталась прикрыться руками, сжималась при мысли, что какой-нибудь любопытный гондольер направит взгляд вверх; её круглые груди дрожали вместе со всем телом.

—Не прикрывайтесь, —отрезал я, медленно, но глубоко активируя устройства. —Руки на перила, задницы назад. Я хочу, чтобы Венеция стала свидетельницей того, как вы дрожите. Хочу, чтобы вы чувствовали адриатический воздух каждой порой, пока мотор напоминает: укрыться негде.

Я встал за Пантерой и провёл рукой между её ягодиц, скользнул двумя пальцами по ложбинке и нашёл промокшую пизду. Без предупреждения проник в неё и почувствовал, как вибратор внутри ударился о мои костяшки. Я выгнул ей спину, оттянув волосы назад, и стал трахать её пизду пальцами в ритме проходившего внизу вапоретто, пока кукла беззвучно плакала рядом, вынужденная смотреть и не имея права прикоснуться к себе. Пантера сама насаживала задницу на мою руку, требуя большего, тихо стонала, стиснув зубы, чтобы не разбудить спящие дворцы.

***

Каналовый воздух довёл их тела до состояния крайней гиперчувствительности. Я заставил их вернуться в номер, где жар отопления резко контрастировал с ледяной кожей их бёдер. На кровати с балдахином ждали два сандаловых деревянных футляра. Это были изделия мастера из Кастелло, созданные, чтобы скрывать личность и подчёркивать покорность.

—Венеция во время карнавала —театр теней, —сказал я, открывая первый футляр. —Здесь, если у тебя нет лица, у тебя нет границ.

Я достал первую маску: чёрная кожа и серебро, заострённые уши, выражение благородной свирепости. Маска Пантеры. Я надел её на мою любимицу, затянув шёлковые ленты с такой силой, что она ахнула. Её тёмные глаза за прорезями обрели звериную глубину. Маска идеально сочеталась с серебряным ошейником, который она никогда не снимала.

—Это твоя корона, моя Пантера, —прошептал я, целуя край кожи. —Под этой маской ты владычица ночи —если помнишь, кто держит твой поводок.

Для другой я достал белую маску Вольто —гладкую, без выражения. Абсолютная пустота. Когда я надел её на куклу, исчезла её университетская личность. Это больше не была девушка с кудрями и круглым лицом. Она стала предметом, холодной фарфоровой поверхностью, пригодной лишь для исполнения моих приказов.

—Тебе не нужно лицо, шлюшка, —отрезал я и сухо ударил её по затылку, заставляя опустить голову. —Единственным следом твоей личности в этом городе будут твои стоны, когда я тебя трахаю. И больше ничего.

Прежде чем облачить их в тяжёлые исторические костюмы, взятые мной напрокат, —брокат и бархат весом в несколько килограммов, —я уложил их на спину рядом друг с другом и раздвинул им ноги. Осторожно вынул яйца, использованные в полёте, и заменил их более крупными и тяжёлыми моделями. Перед тем как вставить их, я сплюнул на каждую пизду и растёр слюну, смешанную с их собственными выделениями, по воспалённым губам. Пантера раскрылась легко, проглотив устройство целиком, так что снаружи остался только силиконовый шнур. Кукле было труднее: её пизда сжималась от перевозбуждения, поэтому сначала я силой ввёл в неё три пальца, растягивая её, пока не смог вставить вибратор без сопротивления.

—Вот тебе пробка, шлюшка, —сказал я, сухо хлопнув по её пизде, сомкнувшейся вокруг устройства. —Не вздумай уронить её, иначе я вставлю её тебе в задницу посреди площади.

Я настроил устройства по Bluetooth. На экране телефона обе шкалы интенсивности светились красным.

—В Венеции удовольствие —тайна, которую носят под одеждой, —сказал я, заставляя их раздвинуть ноги, чтобы проверить устройства. —Никто на площади Сан-Марко не поймёт, почему вы дрожите, когда вас задевают. Только я буду управлять вашим пульсом среди толпы.

Я затянул шнуровку корсетов, пока их дыхание не стало коротким и поверхностным. Шорох шёлка и тяжесть юбок окутали их, скрывая технологию, которая уже начинала постоянно вибрировать в режиме «пульса». Два образа из прошлого века, готовые к современному греху.

***

Путь от отеля до площади Сан-Марко стал процессией нарастающего напряжения. Мы шли по калли —узким улочкам, где звук шагов по влажному камню смешивался с тайным жужжанием, исходившим от их тел. Выйдя на площадь, мы словно ударились о волну —пространство было необъятным, а толпа плотной. Это был эпицентр карнавала: тысячи людей в шёлке, перьях и золоте двигались под сенью базилики и кампанилы.

Я достал телефон и передвинул оба регулятора на девятый уровень. Пантера напряглась, выгнув спину под брокатом, и вцепилась пальцами в перчатках в мою руку. За белой маской куклы вырвался глухой вздох, затерявшийся в ледяном воздухе.

—Идите, —приказал я им на ухо. —И не смейте споткнуться.

Мы погрузились в людское море. Риск опьянял. На Сан-Марко физический контакт неизбежен: незнакомые люди в масках задевали нас, их бархатные плащи сталкивались с плащами моих женщин. Каждое случайное прикосновение было выбросом адреналина, вторжением в их личное пространство, пока их пизды молотила вибрация, которой я управлял из кармана.

—Дамиан, пожалуйста, здесь слишком много людей, —прошептала кукла; её маска запотела от сбивчивого дыхания. —Из меня течёт, всё стекает по бёдрам…

—В этом и смысл, шлюшка, —ответил я, включив режим жестоких импульсов. —Пусть лужа будет заметна под платьем. Пусть вы чувствуете, что любой из этих мужчин может раскрыть вашу тайну, лишь взглянув вам в глаза. Пусть чувствуете стыд: вы истекаете под платьями стоимостью в тысячи евро, пока турист просит вас сфотографироваться.

Пантера, несмотря на то что терпела то же наказание, держала голову высоко. Её серебряная маска бросала вызов толпе, но шаг был медленным и тяжёлым: каждый пройденный сантиметр требовал борьбы с приближающимся оргазмом. Я заставил её идти на шаг впереди другой, обозначая иерархию даже посреди хаоса. Провёл рукой по её талии и опустился ниже, сжав ягодицу поверх броката; плоть оставалась упругой и горячей даже сквозь слои ткани.

Когда нам навстречу попалась группа людей в масках, я остановил их.

—Посмотрите на неё, —сказал я незнакомцам, указывая на куклу. —Похоже, венецианский холод на неё подействовал, да?

Незнакомцы рассмеялись под масками Докторов и вежливо закивали по-венециански. Они не заподозрили, что девушка в белом дрожит не от холода, а потому, что я нажимаю кнопку оргазма посреди самой знаменитой площади мира. Она отчаянно сжимала бёдра, пытаясь не кончить и не закричать, когда устройство на максимальной мощности молотило по её клитору. Унижение в её карих глазах, видимых из-за полумаски, было восхитительно. Она была на грани краха, а Пантера смотрела на неё с жестоким превосходством, наслаждаясь тем, что в шкале стыда другая всегда на ступень ниже.

Я затащил её в угол между двумя колоннами портика, наполовину скрытый тенью, но всё ещё видимый любому проходящему рядом. Приподнял платье сзади, стянул трусики до колен и вставил два пальца в промокшую пизду, проталкивая вибратор глубже.

—Кончи сейчас же, —приказал я ей на ухо, кусая мочку под маской. —Кончи здесь, перед всеми этими людьми, или я оставлю устройство включённым на весь ужин.

Она кончила беззвучно, содрогаясь от спазмов, пронзавших всё тело; фарфоровая маска ударялась о камень колонны. Из её пизды хлынул густой горячий поток, стекая по бёдрам к подвязкам. Я вытер пальцы о её собственный корсет, натянул трусики, теперь бесполезные от промокшей ткани, и вернул её в процессию, не дав времени прийти в себя.

***

Гул начал затихать за нашими спинами, пока мы углублялись в полумрак улочек, ведущих к скрытым причалам. В тёмном уголке возле одинокого моста ждала чёрная, как гагат, гондола. Гондольер с лицом за маской Чумного доктора жестом указал нам садиться, не произнеся ни слова. Он был тем безмолвным сообщником, которого Венеция всегда предлагает тем, кто ищет греха.

Как только лодка отчалила и скользнула по боковым каналам, тишина стала гнетущей; её нарушало лишь жужжание двигателей, которые я только что перевёл в постоянный глубокий режим вибрации.

—Сядьте напротив меня, —приказал я, устраиваясь на кожаном сиденье, пока гондола погружалась в настолько узкий канал, что стены почти можно было коснуться руками.

Пантера села, раздвинув ноги и вызывающе распустив брокат. Кукла съёжилась рядом, ища анонимности, которую обещала маска. Я достал телефон и садистским движением связал интенсивность с движением весла. Каждый раз, когда гондола продвигалась вперёд, вибрация резко усиливалась.

—Дамиан, здесь нас никто не видит, —прошептала моя Пантера; в её голосе звучала похоть, которую холодный воздух не мог усмирить. —Пожалуйста… я хочу чувствовать тебя, а не только машину. Хочу твой член внутри. Хочу, чтобы ты трахал меня, пока я не забуду своё имя.

—В Венеции ты чувствуешь то, что я решаю тебе чувствовать, —ответил я, пристально глядя на неё из-за собственной полумаски. —Но ты права. Тратить темноту канала впустую нельзя.

Я спустился на дно гондолы и оказался у её ног. Сначала поднял тяжёлые юбки куклы, задрав их до талии. Запах сырости канала смешался с опьяняющим ароматом её покорности; она промокла насквозь, жидкость стекала по розовым бёдрам, пока устройство продолжало молотить её. Я рывком сорвал с неё трусики —шёлк сухо хрустнул —и засунул их ей в рот под маску, чтобы заглушить стоны.

Я одним рывком вынул вибратор и бросил его на дно гондолы. Её пизда осталась раскрытой, пульсирующей, такой красной и блестящей, что напоминала рану. Я расстегнул ширинку, достал уже совершенно твёрдый член и одним толчком погрузился в неё до самых яиц, вырвав из неё приглушённый шёлком вой. Я трахал её яростными толчками, хватая за бёдра и вбивая в сиденье гондолы, раскачивавшееся в ритме моих движений. Каждый удар выбивал из неё горячую струю, обливавшую мои яйца и брюки.

—Вот так, —прорычал я, не переставая накачивать её. —Учись трахаться так, как трахают шлюху. Пусть твоя пизда растянется настолько, чтобы внутри помещался только мой член.

Когда она уже собиралась кончить, я резко вышел, оставив её пустой и дрожащей. Схватил за волосы и бросил на дно гондолы, задрав ей задницу. Затем повернулся к моей Пантере, которая смотрела на меня налитыми желанием глазами.

—Иди сюда. Встань рядом с ней на четвереньки.

Я задрал ей юбку и с той же жестокостью вырвал вибратор. Оседлал её сзади; мой член скользнул в промокшую пизду, и я начал трахать её глубокими толчками, хватая за волосы, словно за поводья. Выставленная задница ударялась о мои бёдра, влажный звук отдавался от стен канала. Теперь Пантера стонала бесстыдно, выгибаясь и сама подаваясь назад, чтобы принять меня глубже.

—Используй свою питомицу, моя Пантера, —сказал я ей на ухо, не прекращая толкаться. —Покажи ей, как служат Дамиану в темноте.

Не выходя из неё, моя любимица наклонилась к кукле, схватила её за голову и прижала к собственным бёдрам, заставляя лизать клитор, пока я трахал её сзади. Картина была воплощением венецианского разврата: две женщины в масках, одна —с агрессивным серебром, другая —с белой пустотой, —отдавались мне в лодке, словно парившей между двумя мирами. Кукла лизала с отчаянием приговорённой; её язык ударялся о мой член каждый раз, когда я почти выходил из неё, а затем снова погружался. Пантера кончила первой, заглушив вой о влажный кирпич канала; её спазмы сжали пизду вокруг меня, словно кулак.

Я вынул член, уложил её на спину и снова вошёл в куклу, промокшую моей слюной и выделениями Пантеры. Я трахал шлюшку, пока Пантера сидела верхом на её лице, заставляя лизать всё, что оставалось между её ног. Почувствовав приближение семяизвержения, я вышел из куклы и излился струями на маски обеих, покрывая белый фарфор и серебристую кожу густой горячей спермой, которую они обе принимали с открытыми ртами.

Издалека приглушённо доносилась музыка вечеринки —эхо цивилизации, резко контрастировавшее с грубостью происходящего в гондоле. Мои руки скользили среди кружева и бархата, поровну раздавая удовольствие и боль, заставляя их слизывать с маски другой каждую каплю моей спермы, прежде чем позволить им привести себя в порядок.

***

Возвращение в отель прошло в гробовом молчании, нарушаемом лишь плеском воды о борт. Войдя в номер, мы почти оскорбительно ощутили тепло после пронизывающего холода каналов. Но я не дал им времени привыкнуть. Сухим жестом приказал идти на террасу. Гранд-канал всё ещё был там —тёмная водяная змея, охраняемая дворцами, спавшими под луной.

—Маски снять. Платья снять. Всё, —отрезал я.

Они сбросили шёлковые и кожаные личности, позволяя тяжёлым тканям упасть на пол, словно мёртвым шкурам. Там они остались обнажёнными под венецианским небом; кожа покрылась мурашками от адриатического ветра, а тела были отмечены часами непрерывной вибрации. Пантера держала подбородок высоко, хотя лёгкая дрожь в бёдрах выдавала усталость, а смесь выделений с моей спермой медленно стекала по внутренней стороне ног. Маленькая уязвимая кукла избегала смотреть на горизонт; её соски посинели от многочисленных укусов.

—Обопритесь на перила. Задницы вверх, ноги раздвинуть. Смотрите на горизонт, —приказал я.

Я достал из кармана короткий хлыст из грубой кожи. Звук, с которым кожа рассекла воздух, был единственным предупреждением перед первым ударом. Я начал с куклы: сухой удар по левой ягодице мгновенно оставил красный след на её бледной коже. Затем перешёл к Пантере, ударив зеркально и рассчитав силу так, чтобы боль напоминала о моём присутствии. Удары сыпались попеременно —жестокий ритм от ягодиц к внутренней стороне бёдер, проходя по воспалённым губам пизд, вырывая стоны, отдававшиеся от мрамора.

—Дамиан… —прошептала моя любимица, стиснув зубы, пока ягодицы горели под наказанием.

Я ударил прямо по раскрытой пизде. Она сдержанно взвыла, всё тело содрогнулось от жжения, и вместо того чтобы сомкнуться, она подалась задницей ещё сильнее назад, требуя большего. Я повторил удар в то же место; капля выделений вырвалась наружу и потекла по бедру. Я не останавливался, пока обе задницы и обе пизды не стали ярко-красными —картой моей власти, навсегда запечатлённой на их плоти перед куполом Салюте. Они были горячими, пульсировали кровью и сдерживаемым возбуждением. Я подошёл к мраморному столику террасы; там в серебряной чаше лежало то, что я заказал в номер: ломтики лимона, вынутые прямо из морозилки и покрытые тонким слоем инея.

—Повернись, шлюшка, —сказал я.

Я заставил её раздвинуть ноги, пока Пантера наблюдала, вынужденная сохранять позу. Взял первый ломтик. Холод был невероятным, почти обжигал кожу. С садистской медлительностью провёл им по огненной полосе на ягодице, оставленной хлыстом, а затем без предупреждения прижал к пизде, всё ещё пульсировавшей после недавно вынутого устройства.

Крик заглушила моя ладонь на её рту. Кислота цитруса, проникавшая в гиперчувствительную кожу, и ледяной холод вызвали температурный шок, заставивший её содрогаться. Я погрузил ломтик между губами пизды и растёр им клитор; кислый сок смешался с выделениями и потёк по бёдрам. Кислота жгла изнутри, а она царапала мрамор, пытаясь вырваться из наказания, пока предательское тело толкало задницу назад, требуя большего. Контраст между жжением от побоев и химическим ожогом лимона лишил её дыхания; слёзы терялись в ветре над каналом.

—Теперь ты, моя Пантера, —сказал я, повторяя всё с ней.

В отличие от другой, моя любимица не закричала. Она издала глубокий рык, вцепившись пальцами в мрамор с такой силой, что костяшки побелели. Я протолкнул ломтик ещё глубже, двумя пальцами раздвинул ей пизду и втолкнул внутрь ледяной цитрус. Через несколько секунд её пизда вытолкнула его, весь в выделениях и лимонном соке; я воспользовался моментом, ввёл пальцы и стал трахать её в ритме далёкого вапоретто. Чувствовать кислоту на наказанной плоти перед всей Венецией было подношением, которое она с гордостью принимала. Я заставил её удерживать ломтик между бёдрами, не сводя взгляда с огней Дворца дожей вдали.

—Чувствуйте кислоту. Чувствуйте холод, —прошептал я, становясь за ними, обнимая обеих за талию и одновременно погружая по пальцу в каждую пизду. —Вот что значит быть собственностью. Нет удовольствия без жжения, нет Венеции без жертвы.

***

Холод террасы и кислотный ожог обнажили их чувства до предела. Я заставил их вернуться внутрь, где свет муранских ламп заливал комнату густым янтарным сиянием. Их ягодицы, всё ещё пылавшие от ударов, выделялись на чёрных шёлковых простынях кровати с балдахином —поверхности, похожей на алтарь для последнего акта.

—На кровать, —приказал я, наконец снимая рубашку и брюки; мой член снова был готов, пульсируя в ожидании происходящего. —Моя Пантера сверху. Кукла снизу.

Они двигались с координацией, порождённой абсолютным послушанием. Моя любимица устроилась над другой в позе шестьдесят девять; обнажённые тела переплелись, а цитрусовый запах всё ещё витал в воздухе, смешиваясь с густым ароматом их промокших пизд. Пантера взглянула на девушку в белом —теперь без маски, с покрасневшим лицом и затуманенными глазами —с презрением и собственническим желанием. Она знала: под моим командованием кукла была её игрушкой не меньше, чем моей.

—Завладей ею, —сказал я, садясь на край кровати и наблюдая за зрелищем. —Покажи этой шлюшке, что её пизда принадлежит мне, а ты отвечаешь за исполнение моей воли. А ты, кукла, не вздумай перестать сосать пизду своей госпоже, пока она не разрешит.

Моей Пантере не пришлось повторять. Её опытные и жестокие руки сомкнулись на груди другой, сжимая её и выкручивая соски, пока из той не вырвался надломленный стон. Она опустила голову и принялась пожирать пизду куклы с рассчитанной свирепостью: язык очерчивал плотные круги по набухшему клитору, время от времени она покусывала его зубами, вырывая спазмы, заставлявшие девушку поднимать бёдра. Одновременно кукла снизу лизала пизду Пантеры, её язык двигался с отчаянием той, чья ценность зависит от того, сколько удовольствия она способна подарить.

—Смотри мне в глаза, шлюшка, —приказала моя Пантера, на мгновение поднявшись и взглянув на неё через плечо. —Чувствуй, что Дамиан делает с тобой через меня.

Это была идеальная хореография покорности. Под моим руководством Пантера начала трахать её тремя пальцами, продолжая сосать клитор; она входила и выходила со всё более жестоким ритмом, вырывая влажные непристойные звуки из промокшей пизды куклы. Та в ответ вылизывала задницу моей любимицы, погружая язык в ложбинку, пока её неловкие пальцы атаковали клитор. Я наблюдал, как кожа обеих покрывается потом, как мышцы спин напрягаются от усилия, как выделения смешиваются и капают на чёрный шёлк.

—Сильнее, моя Пантера, —вмешался я, проводя рукой по волосам любимицы. —Если понадобится, засунь ей кулак. Я хочу, чтобы она плакала от удовольствия. Хочу, чтобы она забыла, что когда-то жила за пределами этой комнаты.

Напряжение достигло точки насыщения. Кукла начала содрогаться, её руки искали, за что бы ухватиться, и в конце концов впились в бёдра Пантеры. Она кончила с долгим воем; её пизда сжалась вокруг пальцев, которые продолжали безжалостно трахать её. Когда кудрявая девушка наконец обмякла, опустошённая и побеждённая, с лицом, покрытым выделениями Пантеры, моя любимица выпрямилась и торжествующе посмотрела на меня; её рот блестел в свете свечей.

—Теперь она твоя, Дамиан, —прошептала она, тяжело дыша и становясь передо мной на колени прямо на матрасе. —У неё больше ничего не осталось, кроме того, что принадлежит нам.

Я подошёл к кровати и уложил её на спину, широко раздвинув ноги. Одним толчком погрузил член в её привыкшую к нему пизду, войдя до самых яиц; она сомкнулась вокруг меня, словно горячая перчатка. Я трахал её длинными глубокими толчками, упираясь в её бёдра и наблюдая, как груди подпрыгивают в ритме каждого удара. Кукла, всё ещё оглушённая, подползла и без приказа начала лизать мои яйца, пока я накачивал Пантеру; каждый раз, когда я почти выходил, её язык одновременно касался клитора моей любимицы.

—Хорошая девочка, —сказал я, хватая её за волосы. —Соси. Учись, как трахают женщину, которая действительно умеет принимать член.

Пантера впилась ногтями в мои плечи, выгибалась подо мной и сквозь стиснутые зубы стонала моё имя. Когда я почувствовал её приближение, резко перевернул и поставил на четвереньки. Схватил за бёдра и снова вошёл сзади, а кукла устроилась под её лицом, чтобы Пантера снова могла пожирать её пизду. Я трахал любимицу, пока не довёл её до трёх оргазмов подряд, каждый яростнее предыдущего. Когда она уже не могла больше, я вышел, перевернул её и излился на груди и лице, покрывая её густыми струями спермы; кукла поспешила слизать их, словно комнатная собачка, исправно выполняющая свою роль.

Я уложил её на спину и овладел моей любимицей с той же силой, с какой она только что овладела другой. Единение наших теней завершилось. В этом номере Ка' Сагредо, где за окнами Гранд-канал был безмолвным свидетелем, власть скрепилась плотью двух женщин, лучше всех знавших мою тьму.

***

Свет рассвета начал пробиваться через окна, окрашивая стены в бледный холодный голубой —знак окончания нашего пребывания. Гранд-канал, ночью бывший бездной тайн, просыпался с первыми вапоретто, гружёнными припасами. На кровати с балдахином Пантера покоила голову у меня на груди, её дыхание совпадало с моим, а кукла спала, свернувшись у наших ног, измученная, сведённая к своему самому простому состоянию; остатки спермы всё ещё подсыхали в уголках её губ.

Я в последний раз босиком вышел на террасу. С приходом солнца Венеция сбрасывала маски; туман поднимался над водой, словно призрак всех унижений, которые мы устроили среди её каналов. Я закурил и позволил дыму смешаться с ледяным адриатическим воздухом.

Позади послышались лёгкие шаги. Моя Пантера появилась, закутанная в шёлковую простыню, едва прикрывавшую отмеченное тело. Она остановилась рядом, глядя на базилику Салюте с безмятежностью, которая бывает лишь у тех, кто полностью отдал свою волю и обрёл силу в этой отдаче. Серебряный ошейник сиял в первых лучах дня.

—Карнавал закончился, —прошептала она, положив руку на мою, лежавшую на перилах.

—Для мира —да, —ответил я, пристально глядя на неё. —Для нас карнавал —постоянное состояние. Венеция лишь одолжила нам сцену, но представление продолжается везде, куда я решу вас привести.