Секрет, который послушница скрывала под рясой

Рената проснулась, когда свет просачивался сквозь ставни узкого окна. Первые лучи золотили побеленные стены её кельи, и она потянулась под простынями, стараясь не дать мыслям скатиться к воспоминаниям о прошлой ночи.

Она снова поддалась. Несмотря на молитвы, несмотря на покаяния, её тело не подчинялось правилам, которые её душа упорно пыталась ему навязать. В полумраке, единственным свидетелем которому было её собственное дыхание, её руки исследовали запретные территории. Она раздвигала бёдра под сорочкой, вводила два пальца глубоко в пизду и тёрла клитор другой рукой, пока сок не потёк по внутренней стороне ног. Она прикусывала подушку, чтобы не закричать, когда оргазм раскалывал её надвое, и всё же из груди вырывался глухой стон, отдававшийся от каменных стен. На пальцах у неё всё ещё оставался запах секса, когда она заснула.

Она тряхнула головой, отгоняя эти воспоминания. Сегодня был новый день, и у неё были дела. Она медленно поднялась. Хлопковая сорочка, истёртая от носки, намекала на очертания её тела: широкие бёдра, полноту груди, поднимавшейся с каждым вдохом, упругость зада при движении.

Она опустилась на колени возле кровати. Хлопок натянулся на её формах, пока она, сцепив руки и опустив голову, читала утреннюю молитву. Она просила прощения за свою слабость и силы, чтобы сопротивляться. Но пока её губы произносили слова, перед глазами молнией вспыхнул образ: Lorenzo с обнажённой грудью, с потом, стекающим по загорелой коже, и она — воображающая себя на коленях перед ним, вытаскивающая у него из штанов член, заглатывающая его целиком. Дыхание у неё перехватило, щёки вспыхнули. Она почувствовала, как соски твердеют под хлопком, и между бёдер вспыхивает влажная пульсация. Она молилась ещё истовее, словно слова могли погасить этот пожар.

Она резко выпрямилась и подошла к маленькому зеркалу у двери. Рената была красивой, хотя редко позволяла себе смотреть на себя. Её светлая кожа хранила мягкое сияние, на носу и щеках были россыпи веснушек. У неё были большие зелёные глаза, полные тайны, которую и она сама не до конца понимала. Каштановые, волнистые и длинные волосы прятались под вуалью, но в уединении кельи свободно падали и обрамляли её лицо.

Её фигура была смесью изгибов, которые делали её привлекательной и одновременно внушали ей неуверенность. С подросткового возраста она замечала долгие взгляды мужчин, завуалированные комментарии, оставлявшие её беззащитной. Иногда это давало ей мимолётное чувство власти; в другие моменты — вину за то, что она будто бы сама виновата в том, что провоцирует эти желания. Но здесь, в монастыре, всё это не должно было иметь значения. По крайней мере, так полагалось.

Она поправила рясу точными движениями, и каждая складка падала с той же безупречностью, с какой ей следовало скрывать свои секреты. Потому что под суровой тканью её кожа была обнята чёрным кружевным поясом для чулок — дерзким контрастом внешней строгости. Тонкие лямки крепились к полупрозрачным чулкам, ласкавшим бёдра интимным скольжением, тонким, как несказанное признание. Ещё выше крошечные трусики из того же кружева едва прикрывали пизду, и центральный шов врезался между губами всякий раз, когда она шла, задевая клитор с каждым шагом.

Каждый раз, когда кружево касалось её плоти, по ней пробегала дрожь, напоминая, что помимо благочестия она всё ещё женщина с телом, которое нельзя игнорировать. Это был её акт неповиновения, секрет, удерживавший её привязанной к чему-то первобытному и человеческому, хотя вина цеплялась за её грудь, как чётки, которые она не могла перестать сжимать.

День обещал жару, а это означало, что Lorenzo приедет с припасами. Одна только мысль зажгла в ней огонь, который она попыталась заглушить медленным дыханием. Пока она шла к двери, лямки пояса для чулок каждый шаг тёрлись о бёдра, посылая маленькие разряды, слишком ярко напоминавшие ей о собственной коже. Жар сосредоточился в груди, и соски затвердели под тканью — непроизвольный отклик, в котором смешались стыд и удовольствие. Ещё до того, как она вышла из кельи, она почувствовала, как трусики влажнеют.

Она глубоко вдохнула и вышла, заставляя себя думать об огороде и кладовой. Но даже в коридорах мысль о том, что она увидит его, почувствует его присутствие, продолжала жечь ей мозг.

***

По пути во двор утренние песнопения других сестёр наполняли коридоры, но для Ренаты они были далёким эхом. Её руки автоматически поправляли вуаль, пока мысли блуждали: как рубашка Lorenzo липнет к его телу, когда он работает, как его руки с лёгкостью, почти естественно, поднимают мешки. Он был грубым крестьянином, да, но в нём было нечто, кричащее о свободе и жизни — две вещи, которые она не могла себе позволить.

Двор сиял под медленно поднимавшимся солнцем. Рената успела как раз вовремя, чтобы увидеть, как он разгружает телегу. Рубашка, расстёгнутая до середины, открывала бронзовую грудь, истёртую тяжёлой жизнью. Мышцы его рук напрягались с каждым мешком, а на коже блестел тонкий слой пота.

Lorenzo повернулся и увидел её. Он улыбнулся той смесью дерзости и земного жара, которая делала его неотразимым.

— Доброе утро, señorita Renata. Всегда самая пунктуальная, — сказал он, чуть склонив голову, с игривой искрой, которая размывала учтивость.

Рената сглотнула. Жар в её лице соперничал с солнцем. Она опустила взгляд, но не раньше, чем заметила, как он медленно скользнул по ней глазами, словно намеренно. И ещё она не могла не заметить подчёркнутый бугор под льняными штанами — недвусмысленную форму члена, двигавшегося с каждым шагом.

— Доброе утро, Lorenzo. Как поля на этой неделе? — спросила она, пытаясь, чтобы голос не дрогнул в конце. Не вышло.

Он улыбнулся шире, показывая ямочку на щеке. Поставил мешок на землю и стряхнул руки о потёртые льняные штаны.

— Обработаны, да. Но всё равно никогда не так хорошо, как то, за чем ухаживаете вы своими руками. Кажется, всё, к чему вы прикасаетесь, расцветает.

Рената подняла глаза. В его тоне было нечто большее, чем просто восхищение: словесное прикосновение, граничащее с запретным. Она почувствовала, как кожа у неё вспыхнула, будто каждое слово было невидимой рукой, скользящей по ней.

— Не говорите таких вещей, — ответила она, пытаясь звучать строго. Не сработало.

— Почему же? Это правда, — возразил он, поворачиваясь, чтобы взять ящик с фруктами.

Она видела, как под влажной тканью двигаются мышцы его спины, и снова сглотнула. Когда Lorenzo повернулся обратно, у него был гроздь винограда. Он подошёл ближе, сокращая расстояние, пока запах земли и пота не заполнил ей чувства, и протянул ей кисть как подарок.

— Хотите попробовать? На этой неделе они сладкие.

Рената протянула руку, но он не отпустил виноград сразу. Его пальцы коснулись её пальцев, и этого короткого касания оказалось достаточно, чтобы дыхание у неё участилось. Их взгляды встретились, и на мгновение весь монастырь исчез: остались только солнце и напряжение между ними. Трусики промокли насквозь, и она почувствовала, как капля скользит по внутренней стороне бедра.

— Спасибо, — пробормотала она, забирая кисть и отводя взгляд.

— Вы в порядке, señorita? — тихо, низким голосом спросил он, будто призывая её в чем-то признаться, чего она не могла сказать.

— Я в порядке, — соврала она. Отступила на шаг, но не смогла не взглянуть в последний раз на пот, стекавший по его груди, по пути, который ей хотелось исследовать пальцами, губами, языком, пока не дойдёшь до края штанов и ниже.

***

Прежде чем она успела уйти, Lorenzo снова приблизился с такой уверенностью, что у неё перехватило дыхание. Он протянул руку, и на секунду Рената решила, что он её коснётся. Вместо этого он вложил ей в ладони небольшой свёрток, обёрнутый в коричневую бумагу.

— Для вас, señorita Renata. Берегите это хорошенько, — прошептал он голосом, насыщенным чем-то, что он не осмеливался назвать.

Его пальцы снова коснулись её, передавая свёрток. Она почувствовала внутри бумаги что-то мягкое, но не успела посмотреть.

— Рената, ты идёшь? — позвала сестра Inés из дверей кухни.

Рената прижала свёрток к груди, как драгоценную тайну, и поспешила следом. Lorenzo уехал с телегой, но она всё ещё ощущала его присутствие у себя в спине, словно он до сих пор был рядом.

Остаток дня прошёл в обычных делах: масло, кладовая, коридоры. Однако её мысли были далеко. Время от времени рука сама тянулась к бугорку, спрятанному в складке рясы, гадая, что внутри и почему Lorenzo ей это дал. Каждый раз, когда она наклонялась что-то поднять, мокрые трусики напоминали, насколько сильно её возбудил один только взгляд.

***

К ночи она пришла в часовню на исповедь к отцу Mateo. Он был молодым мужчиной, в круглых очках и с проницательным взглядом, будто умевшим читать дальше слов. Рената опустилась на колени, руки дрожали, слова застревали в горле.

— Отче, я согрешила, — прошептала она, чувствуя, как голос у неё ломается в полумраке.

— Говори, дочь моя. Это безопасное место, — ответил он с таким спокойствием, что оно окутало её, словно покров одновременно защищающий и разоблачающий.

Рената закрыла глаза. Образы, преследовавшие её с утра, стали ещё отчётливее.

— Это Lorenzo, отче. Его образ не оставляет меня. Каждый раз, когда я его вижу, внутри меня что-то горит. Сегодня, когда я смотрела на него во дворе, я поняла, что пропала. Его обнажённая грудь, пот на его коже… Я не могла перестать представлять себя на коленях перед ним, оттягивающей у него член из штанов. Берущей его в рот до самого основания, сосущей его, как сука, пока он тянет меня за волосы и наполняет мне горло своей спермой.

Слова лились потоком, неудержимым напором желаний, слишком долго хранимых в себе. За решёткой фигура отца Mateo оставалась неподвижной, его молчание было оглушительным.

— Когда я одна в своей келье, — продолжила она, понижая голос до шёпота, — я не могу этого остановить. Мои руки ищут, чем погасить огонь. Я представляю, как он трахает меня без удержу, как раздвигает меня у стены, как входит в пизду до самого конца. Вчера ночью я трогала себя, отче. Я вводила пальцы в пизду, пока они не стали мокрыми. Я тёрла клитор, пока у меня не задрожали ноги, и кончила так сильно, что мне пришлось прикусить подушку, чтобы не закричать. А потом осталась только вина.

Слёзы катились по её щекам, и она не пыталась их остановить. Она обнажила душу и ждала чего-то. Прощения, может быть. Или хотя бы понимания.

Отец Mateo долго молчал. Когда он заговорил, его голос был тихим, наполненным тяжестью, будто доходившей прямо до её души. Ренате показалось, что она слышит и лёгкий скрип дерева исповедальни, словно он устроился поудобнее.

— Тело — это храм, Рената. Но это ещё и испытание. То, что ты чувствуешь, не чуждо твоей вере, потому что ты не можешь искать Бога, не встретившись сперва с тем, кто ты есть на самом деле. Скажи мне, дочь моя, что ты ищешь в этих поступках? Только облегчение? Или правду о том, чего ты желаешь?

Каждый вопрос разрывал тонкую вуаль, которой она пыталась скрыться. Рената не знала, что ответить. Она вышла из исповедальни тяжёлыми шагами, словно несла на себе вес каждого произнесённого слова, и с трусиками, снова прилипшими к пизде от влажности.

***

Она закрыла дверь кельи и повернула ключ до щелчка, который гарантировал ей уединение. Зажгла свечу на тумбочке и смотрела, как дрожащий свет отбрасывает длинные тени на стены. Осторожно она достала свёрток, который дал ей Lorenzo. Грубая бумага казалась запретным предметом, и всё же было невозможно его выпустить. Она развязала шнурок, бумага раскрылась, и у неё перехватило дыхание.

Внутри, завёрнутый в шёлк, был комплект чёрного кружева. Облегающий, дерзкий боди на тонких лямках, почти не оставлявший простора воображению, расшитый мелкими цветочными деталями и со стратегическими вырезами, открывавшими бесстыдную чувственность. Мягкость ткани между пальцами словно жгла её. Рядом с боди лежала записка грубым, неровным почерком:

«Это для тебя. Потому что я больше не выношу представлять тебя, спрятанную под этой рясой. Я хочу видеть тебя, Renata. Всю тебя. С первого дня я не перестаю думать о том, что у тебя под ней. У меня уже встаёт от одной мысли о твоих сиськах, о твоей пизде, о том, как ты будешь стонать, когда я буду в тебе. Не прячься больше.»

Жар поднялся от живота к груди. В голове вспыхнули образы: Lorenzo со своей кривой улыбкой, смотрящий на неё с желанием, пока видит её в этом подарке, член, выделяющийся под штанами. Мысль была настолько ошеломляющей, что ей пришлось сесть на край кровати.

Она взглянула на дверь, чтобы убедиться, что никто не помешает. Медленно она начала раздеваться, снимая рясу методичными движениями, словно совершала тайный ритуал. Сняла мокрые трусики, и, отрывая их от пизды, почувствовала нить влаги, соединявшую её с тканью, тонко блестевшую в свете свечи. Она осталась стоять перед зеркалом с боди в руках и замерла, разглядывая своё отражение. Тело, которое она так часто хотела скрыть, было обнажено в свете свечи, его изгибы подчёркнуты тенями. Розовые, твёрдые соски, мягкий живот, а между бёдер — мокрая пизда с набухшими, блестящими губами, прикрытая тенью коротко подстриженных каштановых волос.

Дрожащими пальцами она надела боди на кожу. Кружево ласкало её, обнимая такой мягкостью, что она задрожала. Она подтянула лямки на бёдрах, очерчивая грудь и оставляя интимное место открытым с той дерзостью, на которую она никогда бы себе не позволила: центральный вырез боди оставлял пизду полностью открытой, а тканевые кольца лишь слегка касались сосков, не прикрывая их. Ощущение было опьяняющим, словно кружево не прикрывало её, а лишало всякого контроля.

Она легла на кровать и позволила свече освещать её фигуру, пока разум наполнялся фантазиями. Она закрыла глаза и представила, что он там, стоит у стены и молча наблюдает за ней. Lorenzo с обнажённой грудью и рукой, уже медленно работающей по его члену, пожирающий её взглядом. Образ был таким ярким, что она почувствовала, как тело отвечает ему: между ног вспыхивает огонь, а свежая влажность скользит по отверстию боди.

— Раздвинь ноги, Рената, — будто услышала она его шёпот в своей фантазии. — Покажи мне эту пизду.

И она подчинилась. Медленно раздвинула бёдра, словно устраивала представление для этих воображаемых глаз, и пальцы скользнули по животу вниз, пока не погрузились в набухшую плоть её лона. Она раздвинула губы двумя пальцами и почувствовала холодный воздух на обнажённом клиторе. Начала медленно водить кругами, сжимая этот твёрдый, чувствительный бугорок между указательным и средним пальцами, а другой рукой поднялась к груди и дёрнула за сосок, выкручивая его с нежной жестокостью, от которой её выгибало.

В её голове он приближался и опускался на колени между её ног. Он кусал внутреннюю сторону бёдер, медленно поднимаясь вверх, оставляя следы зубов на молочной коже. Когда его рот добирался до пизды, он не целовал её нежно: он вонзал в неё весь язык сразу, погружал его внутрь, отстранялся, всасывал губы целиком, с жадностью утыкался и вылизывал её. Рената ввела два пальца в пизду и согнула их, нащупывая тот внутренний уголок, который сводил её с ума, пока другая рука без остановки работала по клитору.

— Вот так, señorita, — бормотал Lorenzo у неё в голове хриплым голосом, с влажным от её соков ртом. — Намокни для меня. Забрызгай мне лицо.

Она поднесла мокрые пальцы ко рту и слизала свой собственный вкус, воображая, что это его член наполняет ей губы. Она стонала вокруг собственных пальцев, крепче зажмурила глаза и снова опустила руку к пизде, на этот раз вводя три пальца, раскрываясь внутри, медленно трахая себя ритмом, который начинался мягко и всё нарастал.

Во власти этого видения она сама наклонила голову и позволила рту искать свою собственную грудь. Она поймала сосок губами, сначала медленно пососала, потом сильнее, воображая, что это он сосёт её. Из груди вырвался стон, приглушённый кожей, но она не пыталась его заглушить. Она провела языком по соску, нежно прикусила его и почувствовала, как каждый рывок напрямую отдаётся между ног, сжимая пизду вокруг пальцев.

В фантазии он поднимался с пола. Показывал ей свой твёрдый, толстый член с блестящей от влаги головкой. Подносил его к её лицу, и она без раздумий открывала рот, ощущая на языке соль его кожи, чувствуя, как он тяжелеет у неё на языке. Он хватал её за бёдра своими грубыми руками и толкал её голову вперёд, сначала медленно трахая ей рот, потом всё более настойчиво, пока головка члена не билась о глубину её горла.

— Проглоти его, Рената, — приказывал он в её фантазии. — Соси меня так, как тебя научило твоё желание.

Она вводила пальцы глубже, имитируя ртом воображаемые движения, которые делала рукой. Вынимала их блестящими и снова погружала, сгибая, ища каждый уголок пизды. Другой рукой она мягко шлёпала себя по клитору открытой ладонью, короткими, ритмичными шлепками, заставлявшими её дрожать.

Потом в её голове он ставил её спиной к себе. Поднимал без усилий и прижимал к деревянной двери, нетерпеливо разводя ей бёдра, удерживая именно там, где хотел. Он раздвигал ей ягодицы обеими руками и проводил головкой члена по мокрой пизде, растирая его между губами, но не входя, мучая её.

— Умоляй меня, — говорил он ей на ухо в фантазии. — Скажи, чтобы я вошёл.

— Войди в меня, — застонала Рената тихо в подушку, и не поняла, слетело ли это слово с её губ или из образа. — Трахни меня, Lorenzo, пожалуйста, трахни меня уже.

И тогда, без предупреждения, он брал её. Первый толчок был грубым, целиком, до самого конца, и вырывал у неё приглушённый крик. За ним следовали новые, каждый глубже и отчаяннее, а звук его бьющихся о её зад бёдер наполнял комнату. Он хватал её за волосы, запрокидывал ей голову назад, кусал ей шею, клеймил её. Одной рукой сжимал грудь, другой раздвигал ей пизду ещё шире, чтобы трахать её лучше.

Рената двигала пальцами внутри себя с той же интенсивностью, какую воображала в нём, три пальца входили и выходили из промокшей пизды, синхронизируя каждое движение с качанием, которое создало её воображение. Тело само выгибалось на кровати, бёдра поднимались навстречу руке, ягодицы отрывались от матраса. Влажность уже стекала у неё по внутренней стороне бёдер, по складке зада и пачкала простыни под ней.

— Я кончу в тебя, — говорил Lorenzo в фантазии сломанным голосом. — Я наполню тебе пизду своей спермой, Рената, до тех пор, пока она не польётся наружу.

Она изменила ритм. Вытащила пальцы из пизды и перевела их к клитору, яростно и быстро водя по нему кругами, а другой рукой сильно щипала сосок. Оргазм карабкался к ней от пяток, поднимаясь по икрам и напрягая каждую мышцу живота.

Она прикусила собственную руку, чтобы сдержать крик, грозивший нарушить тишину кельи. Пальцы двигались с отчаянной точностью, влага растекалась между бёдер, и с последним движением её тело резко выгнулось. Оргазм пришёл, как неумолимая волна, сметающая всякую мысль. Ноги у неё задрожали, бёдра задвигались сами по себе, пизда снова и снова сокращалась вокруг пустоты, которую она хотела заполнить им, и приглушённый крик растворился в коже её руки.

Она продолжала тереть клитор даже после этого, растягивая спазмы, выжимая каждую последнюю волну, пока не стала настолько чувствительной, что ей пришлось убрать руку. Она лежала, задыхаясь, всё ещё в боди, с твёрдыми сосками, раскрытой и пульсирующей пиздой, с пальцами, мокрыми от собственных соков.

Свеча мигнула. Тени затанцевали по стенам, словно свидетели её самого откровенного мгновения. И влажный жар под кожей постепенно уступал место неумолимой тяжести вины.

***

Её дыхание всё ещё было неровным, когда в дверь сухо постучали, нарушив тишину. Тело у неё вздрогнуло, и сердце на мгновение остановилось. Неловким движением она отдёрнула руки, всё ещё дрожащие, пойманная между эхом удовольствия и ужасом быть застигнутой.

— Сестра Рената, всё в порядке? — Голос Inés по ту сторону был твёрдым и обеспокоенным.

Рената поспешно села, поправляя боди, будто это могло скрыть то, что она сделала. Она чувствовала, как липнут к бёдрам, как всё ещё пульсирует пизда.

— Да, сестра Inés. Всё в порядке. Я просто… просто готовилась ко сну, — ответила она, стараясь звучать спокойно.

Тишина по ту сторону была оглушительной. Наконец Inés ответила завуалированным предупреждением.

— Хорошо. Доброй ночи. Помните, что отдых важен для завтрашних трудов.

Шаги удалились, но тяжесть вины уже успела устроиться внутри. Рената опустилась на кровать, грудь поднималась и опускалась резко, а кружево всё ещё было как выжжено на её коже. Её руки, ещё несколько минут назад искавшие экстаз, теперь дрожали от стыда.

Она закрыла глаза. Но слова Lorenzo и созданные ею образы продолжали пульсировать внутри, как эхо, которое невозможно заглушить. Эта борьба, поняла она в тот миг, только начиналась.