Я думала, он забыл обо мне, пока не настала та ночь

Целый месяц от него не было ни слова. Тридцать дней, в которые работа шла своим чередом, встречи следовали одна за другой, и я отвечала на письма на автопилоте, но какая-то часть меня всё время была где-то в другом месте. В разговорах, что мы вели. В том, как его сообщения меняли моё тело, даже когда нас разделяли тысячи километров.

Я пыталась чем-то себя занять. Записалась на йогу, выходила гулять после ужина, забивала расписание вещами, которые мне были неинтересны. Ничего не помогало. Днём тянулись бесконечно, а ночи были холодными так, как не объяснишь одним только зимой. Я гадала, всё ли у него в порядке, не встретил ли он кого-то, почему он так исчез — вдруг, без предупреждения, без объяснения.

Я знала его как Bruno. Думаю, это было не его настоящее имя, как и моё — не для него. В этом и состояла часть негласного правила между нами: всё окутывала discreción, и внутри этой discreción мы построили что-то удивительно близкое. Он платил мне за фото. Вот голая правда того, как всё началось. Но в договоре не было всего остального.

Потому что сначала это было только так — сделка. Я отправляла снимок, он благодарил, переводил деньги, и каждый жил своей жизнью. Но где-то между десятым и двадцатым фото мы начали по-настоящему разговаривать. О том, как прошёл день, о том, что не даёт уснуть, о вещах, которые мы никогда никому не рассказывали. И сама не заметила, как ожидание его сообщений стало лучшей частью моей недели. Когда они перестали приходить, тишина ранила так, будто не имела на это права.

И вот, в какой-то обычный вторник, телефон завибрировал на столе.

«Я перевёл тебе пятьдесят. Всё это время думал о тебе», — написал он, в конце стоял подмигивающий смайлик.

Из живота вверх к горлу и обратно хлынула волна, прямо в киску, с силой короткого замыкания. Дело было не в деньгах. Важен был знак. Доказательство того, что он снова думал обо мне, что этот месяц молчания не стёр то, что между нами было. Я перечитала сообщение раз пять, как будто буквы могли стереться, как будто я боялась, что оно снова исчезнет. Под столом у меня сами собой сжались бёдра.

Он вернулся. Правда вернулся.

— Всё в порядке? — спросила коллега, увидев, что я одна улыбаюсь в экран.

— Всё отлично, — сказала я, и впервые за несколько недель это не было ложью.

***

В тот вечер, едва я переступила порог своей квартиры, я уже знала, что буду делать. Что-то другое. Что-то, на что раньше не решалась. Я пошла в душ и долго стояла под горячей водой, позволяя ей стекать мне по спине, будто она могла смыть тревогу всего месяца. Пар заполнил ванную и запотел зеркало. Под струёй я провела мыльными руками по своим сиськам, почувствовала, как соски твердеют под ладонями, и не удержалась — скользнула рукой между ног, чтобы проверить, что я уже мокрая, промокшая насквозь, и это была не вода. Пришлось заставить себя убрать руку. Ещё не сейчас. Я хотела прийти к этому горячей, но не разряженной.

Пока я вытирала волосы полотенцем, идея уже вызревала — тёплая и опасная.

До этого я отправляла ему аккуратные, соблазнительные, но безопасные фото. Нижнее бельё, декольте, стратегические тени. Ничего, что совсем уж меня обнажало. В тот вечер я решила открыть дверь настежь.

Я освободила комод, подвинула лампу так, чтобы она давала тёплый боковой свет, и встала перед зеркалом в спальне, а сердце колотилось о рёбра. Первое фото было с моими сиськами, прикрытыми едва ли не одними моими руками, пальцы раздвинуты ровно настолько, чтобы твёрдые соски выглядывали между ними, розовые и стоящие от холода и желания. У меня дрожала рука. Я сделала три или четыре снимка, пока не нашла тот самый: кожа ещё влажная, свет обрисовывает контур, тонкая струйка воды стекает от груди к пупку и исчезает там, где ей положено, — точное обещание, не отдающее ничего до конца.

Второй я задумала со спины. Я развернулась, выгнула талию, оттопырила зад назад и позволила отражению в зеркале показать мне бок груди, полоску кожи и тень киски между раздвинутых бёдер. Это не было случайностью. Каждый сантиметр был рассчитан, и эта мысль — мысль о том, что я с такой точностью вылепляю желание, что я представляю, как у Bruno на другом конце мира дубеет хуй из-за меня, — заводила меня не меньше самих снимков.

Третье фото было спереди, всё тело целиком, даже лицо, ноги чуть разведены, чтобы было видно подстриженные волосы на лобке и розовую щель между уже припухшими губами. Оно далось тяжелее всего. Я впилась взглядом в объектив так, словно по ту сторону был он, а не камера. Я хотела, чтобы он увидел желание, да, но ещё и что-то более хрупкое, то безымянное, что целый месяц держало меня мыслями о нём. Я опустила руки, расслабила плечи и дала телу сказать то, чего я не умела написать.

И оставалось видео.

***

Я поставила телефон на стопку книг, два-три раза подправила угол и села на край кровати, широко расставив ноги перед объективом, всё ещё с мокрыми волосами, капающими мне на плечи. Нервы и возбуждение смешались у меня в груди почти в одно и то же чувство. Я нажала запись.

Начала медленно: руки на сиськах, пальцы скользят по коже, всё ещё тёплой после душа, сжимают соски до тех пор, пока у меня не вырывается настоящий стон. На секунду я закрыла глаза — не для камеры, а потому что прикосновение вызвало дрожь, которая тут же опустилась мне прямо в киску. Я облизала два пальца, сделала их как следует влажными от слюны и провела ими по соскам, чтобы они заблестели в свете объектива. Я знала, что он увидит каждую мелочь, и эта уверенность — быть увиденной, знать, что Bruno будет дрочить на это, — разжигала меня сильнее, чем мои собственные руки.

Одна рука медленно поползла вниз по животу. Я ещё шире раздвинула ноги перед камерой, без стыда, и коснулась клитора подушечкой среднего пальца, сначала мягкими кругами, потом сильнее надавливая. Я была настолько мокрой, что это было слышно — тот липкий, непристойный звук, который издаёт киска, когда уже не в силах терпеть. Я ввела два пальца внутрь, медленно, загибая их, и дала камере увидеть, как они входят и выходят, блестя моими собственными соками. Другой рукой я раздвинула губы, чтобы объектив как следует видел меня — розовую, опухшую, текущую. Я думала о нём, о его лице, когда он откроет файл, о том, как он схватится за хуй, едва увидев это, о том, как кончит, глядя на меня. Я прикусила губу и засунула пальцы глубже, прижимая зад к кровати, выгибаясь так, чтобы угол был идеальным.

Видео длилось дольше, чем я планировала, — три длинные минуты, в которые я дрочила себе пальцами перед объективом, думая только о нём. Когда я остановила запись, то осталась сидеть неподвижно, с липкими бёдрами и сбившимся дыханием, глядя в экран и всё ещё не решаясь отправить.

Я отправила. Сначала фото, потом видео. И стала ждать.

***

Ответ пришёл быстро, будто он был по ту сторону с телефоном в руке и хуй уже был снаружи.

«Боже. Ты лишила меня дара речи», — написал он. И тут же: «Не могу перестать на тебя смотреть. Ты уже заставила меня кончить, а у меня всё ещё стоит».

Каждый комплимент ощущался как прикосновение прямо к коже, каждое слово — как язык, скользящий по местам, которых он никогда не касался. Моя рука, так и не остановившаяся до конца, снова начала двигаться сама, медленно, вспоминая ощущения видео, снова погружаясь между моих всё ещё мокрых ног.

— Рада, что тебе нравится, — ответила я. — Я представляю твой твёрдый хуй из-за меня и схожу с ума.

«Я держу хуй в руке и не отпускаю. Я тебя хочу. Каждый раз, когда вижу твои фото, я не могу думать ни о чём, кроме того, как вогнать его тебе до самого конца».

— Я тоже хочу тебя внутри, — написала я, и это было правдой, правдой, которая росла во мне с каждым сообщением. — Хочу чувствовать тебя до самой глотки.

Я не хотела, чтобы всё на этом закончилось. После того как я так обнажилась, после того как отдала ему то, чего не давала никому, мне захотелось ещё — чуть-чуть сильнее надавить, зайти дальше. Комната в темноте казалась соучастницей. Я нажала кнопку микрофона и записала голосовое, позволяя своему голосу выйти низким, хриплым, дрожащим, вслух произнося то, что я обычно не решалась писать. Я назвала его по имени. Сказала, что хочу, чтобы он трахнул меня сзади, дёргал за волосы, наполнил мне рот спермой, выебал меня так, что на следующий день я не смогу ходить. Сказала, что он у меня уже с пальцами внутри, пока я думаю о нём, и что у меня всё течёт по бёдрам.

Его аудио пришло почти сразу.

«Ты даже не представляешь, что бы я сделал, если бы был рядом», — сказал он, и голос у него был хриплый, сдержанный, с тяжёлым дыханием, выдающим типичного дрочащего мужика. — «Я бы целовал тебя сантиметр за сантиметром. Начал бы с шеи, потом с сисек, укусил бы соски так, чтобы ты заорала. Опустился бы медленно, раздвинул бы тебе ноги и вылизал бы киску, пока ты не стала бы умолять меня остановиться, и даже тогда я бы не остановился. Я бы заставил тебя кончить три раза от языка, прежде чем вошёл бы хуй. А когда вошёл бы, когда наконец вогнал бы тебе хуй до упора, я бы не отпустил тебя, пока не выпустил всё внутрь тебя».

Слова заполнили пространство между моими ушами, заряженные такой спешкой, что их почти можно было потрогать. Каждая фраза была воображаемой рукой, скользящей по мне, ртом, прижатым к киске, хую, входящему внутрь. По спине у меня прошёлся холодок и осел в клиторе, пульсируя. То, что меня хотели вот так, через кабель и экран, заставляло меня чувствовать себя живее, чем любой настоящий секс за последние месяцы.

***

Я снова стала трогать себя, пока слушала его аудио снова и снова. Устроилась поудобнее на подушках, развела ноги насколько могла и вонзила в себя три пальца, а большим пальцем отбивала по клитору в такт его голосу. Пальцы нашли тот ритм, который диктовал его голос, тот темп, который он задавал, сам того не зная, с другого конца света. Каждое слово было искрой. Я представляла его рот там, его язык, входящий и выходящий, его щетину, скребущую внутреннюю сторону бёдер, и всё глубже входила в себя пальцами, пытаясь повторить то, чем станет его хуй.

Напряжение накапливалось в каждой мышце, узлом удовольствия, который сжимал и сжимал, не отпуская. Свободной рукой я схватила сиську, сильно сжала сосок, почти до боли, представляя, что это рот Bruno кусает его. Киска сокращалась вокруг моих собственных пальцев, втягивая их, и я вынимала и снова вставляла уже три, четыре пальца сразу, а ладонь ударяла по клитору каждый раз, когда я вгоняла их до упора.

Я закрыла глаза и позволила образам, которые он нарисовал голосом, стать почти реальными. «Я бы вылизал тебе киску, пока ты не стала бы умолять меня остановиться». Эта фраза плавала в густом воздухе комнаты, смешиваясь с пульсом, бьющим мне в груди и между ног, с мокрым плеском моей собственной руки, работающей внутри меня. Время растянулось и исказилось, словно существовали только его записанный голос, мои пальцы, утопающие в киске, и всё более невыносимая необходимость кончить.

Финал пришёл как обвал. Вихрь, который подхватил меня вверх и держал там одну бесконечную секунду, прежде чем отпустить. Я почувствовала, как киска яростно сжимается на моих пальцах — один раз, второй, третий — и тёплая струя потекла по моей руке до самого зада, намочив простыню. Из меня вырвался длинный стон без разрешения, заполняя тишину комнаты, и я выкрикнула его выдуманное имя, словно он мог услышать. Всё тело содрогнулось, каждая жилка дрожала с такой силой, что это было почти невыносимо, ноги тряслись неконтролируемо, и я так и осталась лежать на смятых простынях, грудь поднималась и опускалась, пальцы всё ещё были внутри, потому что я не решалась их вынуть, а удовольствие медленно отходило волнами, становясь всё слабее и оставляя меня в странном, чистом спокойствии.

Когда я наконец вынула руку, она блестела до самого запястья. Я поднесла её ко рту, не думая, и облизала пальцы один за другим, пробуя себя на вкус, представляя, что это он заставляет меня это делать.

В наступившей тишине голова постепенно прояснялась. Его слова всё ещё звенели у меня в ушах, но теперь они окрашивались чем-то иным — эхом близости, которую мы выстроили, так и не коснувшись друг друга. Я вспомнила аудио, которое отправила ему, собственный голос, спрашивающий, что бы он сделал, если бы был рядом, просящий о вещах, которых в реальной жизни я бы не осмелилась просить. Его ответ оказался больше, чем словами: он стал обещанием, которое в итоге исполнила я сама — своими руками, в своей постели, в нескольких километрах от него.

— Это было невероятно, — наконец написала я, всё ещё тяжело дыша и с пальцами со вкусом себя самой. — Я кончила так, как уже много месяцев не кончала. Спасибо, что заставил меня так себя почувствовать.

«Спасибо тебе», — ответил он. «Я тоже кончил, слушая тебя. Ты — нечто особенное».

Я положила телефон на тумбочку с усталой улыбкой. Я знала, что это — что бы это ни было — и дальше будет дарить нам такие ночи. Я натянула простыню на голое, липкое тело, устроилась на боку, с бёдрами, всё ещё сжатыми, и киской, пульсирующей в последнем эхе оргазма, и закрыла глаза с новым, ясным пониманием: месяц молчания ничего не сломал. Он лишь растянул желание до невыносимости.

Я уснула, думая о следующем разе. О том, что я дам ему тогда, теперь, когда поняла, как мне нравится раздвигать ноги перед камерой для того, кто не может меня коснуться.